по ходу вниз до тех пор, пока свет совсем не пропал, а глинозем не сменился твердой скалой. Конечно, в глазах панночки его затея выглядела полным самоубийством, а ее волнующая грудь заставляла думать о возвращении, но, черт побери, кто мешает ему попытать свое несчастливое счастье!

  Он пробовал на ощупь камень, сквозь который пролегал змеев ход, пытаясь определить место, которое могло быть теплее, нежели окружающая его порода, подсвечивал себе одолженным у Маришки светильником и двигался вперед, то есть, конечно, вглубь. Мысль обрела иную четкость, нежели на открытом воздухе, все прожитое осталось там, на поверхности. Нужно было попасть в то место, что хранило еще тепло его тела, в подземную нишу хода, ведущего от острова Пасхи.

  А кто сказал, что тепло его тела все еще сохранилось? Ему показалось, что камень под руками слегка вибрирует, и не такой холодный, как все, пройденные им доселе. Он отложил огонь и прикоснулся к нему обеими руками. Так и есть, он отличный от других. Настолько отличный, что светильник начинает гаснуть, словно у него кончилось масло, а руки теряют подвижность. Сохранилось ли под землей тепло его тела? Почему-то именно этот вопрос засел в голове Илейки, напрочь вытеснив другие мысли, в том числе и мысль о возвращении к соблазнительной полянице Маришке.

  В рунах, переписанных Михайлой, упоминалось о преодолении "конца конца", и внезапно для Илейки открылся смысл этих слов. Конец времен не прерывается резким обрывом, пропастью - он к этой самой пропасти постепенно подходит, протекая, как и положено времени, чтобы потом оборваться в никуда. Конец времен - это новое очищение Земли, это новая точка отсчета, новый виток жизни, задуманной Господом для достижения цели, где духовность будет преобладать над бездушием, где совесть сделается мерилом поступков, где люди научатся любить и уважать друг друга.

  Илейко снова вывалился в реальность.

  Но опять здесь не было темной пещеры и его товарища, мирно спящего в преддверии нового похода. Напротив, вся затуманенная предутренним светом, пробивающимся сквозь зарешеченные бойницы, пустая обширная зала. Переход сюда от дома панночки был иным, нежели в прошлый раз: не плясали перед глазами никакие образы, не разрастался вокруг чужой мир - ничего. Не было ничего, а вот появилось.

  Илейко помотал головой из стороны в сторону, но резкости взгляду это не добавило, по-прежнему интерьер помещения просматривался, словно бы сквозь дымку. Он провел перед своим лицом рукой и обнаружил, что за движением той остается след, будто бы в воде.

  - Душно мне, - сказал он для пробы голосовых связок и отметил, что слышит и разговаривает вполне по-человечески.

  Зато на звук его голоса дрогнул и рассыпался целый ряд кресел, стоящий вдоль противоположной стены. Ну что же, бывает. Не бывает только другого: в разных углах залы наметилось какое-то движение, сквозь призму колеблющегося воздуха обозначившее людские силуэты. Илейко готов был поклясться, что еще несколько мгновений назад все видимое ему помещение было пустынно. Теперь же возникли, словно сотканные из тумана, несколько отстоящих друг от друга фигур. И еще одна человекообразная субстанция, лежавшая под обрушенными креслами, с нескрываемым удивлением смотрела и на него, и на прочих.

  - Шайтан, - сказала она вполне мужским голосом.

  - Рагнарек, - ответила фигура высокого и статного весьма пожилого человека, бородатого и волосатого.

  - Валгалла, - вторил ему молодой плечистый субъект.

  - Архипелаг ГУЛАГ, - заметил жилистый, словно бы свитый из одних мышц и сухожилий, мужчина.

  Илейке тоже надо было что-то сказать, поэтому он предложил свой девиз:

  - Армагеддон.

  Никто из собравшихся не лез драться, хотя некоторые из них были вооружены.

  Человек из-под кресел поднялся, явив себя во всей красе: в мышиного цвета форме с оторванным на одном плече погоном, заросший густой щетиной и с подбитым глазом. Он был достаточно рослый, во всяком случае, выше самого высокого из собравшихся здесь людей, то есть, Илейки Нурманина. За один только его рост его следовало уважать.

  - Позвольте представиться - майор Макс, - сказал он, но его почти никто не понял. Язык его был полностью иностранным, так что народ просто переглянулся.

  - Это майор Макс, - проговорил, вдруг, жилистый, и его все поняли, потому что речь он использовал вполне ливонскую, правда, слегка искаженную некоторыми лишними гласными.

  - А я - Мортен, - сказал молодой.

  - Охвен, - представился пожилой.

  - Тойво, - кивнул головой переводчик.

  - Ну, а я просто царь, - сказал лив, а потом добавил, заметив подобие улыбки на лицах незнакомцев. - Илейко Нурманин, по прозвищу Чома. Что все это значит?

  Все пожали плечами, а когда вопрос был переведен Максу, то он ответил:

  - Идет суд. Подсудимый я. Может быть, теперь и вы.

  Макс оказался в подвале бывшего Дома культуры, снятый с лодки-катамарана на мысе Святки, что на реке Нева. Здесь был самый узкий участок, всего 210 метров в ширину, его полностью перегородили люди судей, или, как они себя именовали, "судейские". Макс был в лодке не один (см также мои книги "Радуга 1, 2", примечание автора). Они пытались пробиться, да вышло из этого не совсем ловкая история, в коей бывшему милицейскому майору уготована была роль пленника и подсудимого (об этом в моей будущей книге, наверно, примечание автора). Хорошо, хоть прочим удалось уйти.

  Жилистый мужчина, владевший русским языком, был узник СЛОНа (Соловецкого лагеря особого назначения) финский диверсант красный командир Тойво Антикайнен (см также мою книгу "Тойво - значит, "Надежда", примечание автора).

  Пожилой человек и его молодой коллега оказались ни кто иные, как викинги Охвен и Мортен (см также мои книги "Мортен. Охвен. Аунуксесса" и "Охвен. Аунуксиста", примечание автора).

  Люди разных эпох, разных судеб, оказались собраны в одном месте прихотливой игрой пространства и времени, потому что прежнее время, в котором все они жили, закончилось, а новое еще не началось. Безвременье, что поделаешь. И у него есть свои законы. 

24. Супарвита.

  Илейко судорожно вздохнул и открыл глаза. Впрочем, он мог этого и не делать - все равно не видно вокруг ни черта. Но дело было не в этом, все упиралось обратно в изначальную точку: подземелье, мрак и неизвестность впереди.

  Он вновь оказался в том месте, откуда довелось "соскользнуть", принятый и, позднее, исторгнутый камнем. Сколько