простотой, позволяя владеть собой, не желая взамен ничего, кроме тарелки похлебки и чистых простыней. Его возбуждали не только пышные формы, но и безмерная благодарность простой, преданной женщины. Джироламо осознавал свою власть над Анной и наслаждался ею: она была живым доказательством превосходства, дарованного знатным происхождением, проявлявшегося в самой первобытной форме – по праву сильнейшего.

Однако, сам того не замечая, папский капитан становился ее рабом, или, скорее, зависимым. Занятия любовью с ней приносили такое удовольствие, что Джироламо Риарио уже не мог без нее обходиться.

Желал ее снова, и снова, и снова.

Все никак не мог насытиться.

В любое время дня и ночи мог потянуться к ней. И она всегда была готова. Никогда не жаловалась, напротив, отвечала с заразительной энергией.

Плавные изгибы тела, пышная грудь, простодушное, чуть глуповатое выражение лица – все это делало ее необыкновенно соблазнительной.

Анна была воплощением сладострастия.

Джироламо Риарио, вопреки своим убеждениям, в каком-то смысле боготворил ее: ведь, если разобраться, именно ее лоно держало его в плену, порабощало волю, втягивало целиком.

И в этом самоуничижении – в отказе от мира, чьи очертания терялись в буре сладострастия, похоти, укусах, дрожи и вздохах, – Джироламо растворялся, испытывая чувство освобождения, которое дарило легкость и избавляло от мыслей и тревог.

Как и в этот раз.

Он держал Анну на коленях, как маленькую девочку. И она была счастлива – ведь только в его объятиях чувствовала себя по-настоящему в безопасности.

Из груди Анны вырвался игривый, сладостный стон. Джироламо медленно провел пальцем по ее губам, разомкнув их. Они были мягкие, влажные, алые – как спелые вишни.

– Прими! – велел и начал медленно продвигать палец.

Анна страстно обвила его перст губами, позволяя ввести его глубже. Тут же ощутила его горячее дыхание и набухшую плоть.

Джироламо Риарио достиг крайней точки возбуждения, плоть затвердела, но он продолжал вводить пальцы – сначала средний, затем безымянный – в ее прекрасный, сочный, открытый для наслаждения рот.

Обласкав его пальцы, Анна опустилась на колени, мягко положила руку на его плоть, бросила игривый взгляд и начала медленные, ритмичные движения – с томным и чуть рассеянным видом. Синьор Имолы почувствовал, что желание достигло предела и вот-вот затопит его.

Как этой крестьянке удавалось с такой легкостью и кажущейся невинностью превращать его то в раба, то в повелителя? Мысль эта опьяняла, погружая в сладостное безумие. Анна не спешила убирать руку. Но когда почувствовала, что близится кульминация, – повернулась спиной и прогнулась, подставив мягкие ягодицы, – он затопил их своим соком. На ее тонкой шелковистой коже остались теплые влажные следы. Она собрала их, поднесла к губам, продолжая играть с пальцами Риарио.

Синьор Имолы замер на грани безумия.

Волна наслаждения едва не накрыла его с головой.

Но когда он уже собирался повалить Анну на кровать, в раскаленную атмосферу злобно ворвалось холодное дуновение, пригнув на мгновение пламя свечей, дрожавших в полумраке спальни.

– Так вот с каким нетерпением вы ожидаете вестей об исходе заговора? Не так ли?

Голос показался ему знакомым, но сейчас, опьяненный чувственностью Анны, Риарио никак не мог сопоставить его с лицом. Хотя должен был – имя уже вертелось на языке.

Да кто же это, черт возьми?

– Вас так одурманили ласки этой крестьянки, что вы даже забыли, кто я? Неужели и вправду – настолько ничтожны? Мне, идиотке, следовало понять это раньше!

– Лаура…

– Риччи! – раздалось у него за спиной.

– Подождите… – едва выдохнул он.

– Я и так слишком долго ждала. Не находите?

Джироламо Риарио почувствовал, как что-то холодное и острое коснулось его горла. В полумраке сверкнуло лезвие.

– Скажите своей женщине, чтобы оставила нас одних, – приказала Лаура.

Дважды повторять не пришлось.

– Анна, можешь идти.

Та кивнула, опустив кроткий взгляд, быстро подобрала одежду и поспешила к выходу.

Когда дверь захлопнулась, Лаура не сдержалась:

– Для меня остается загадкой, что вы нашли в этой блеклой, заурядной женщине.

Риарио благоразумно промолчал.

– А теперь, – продолжила Лаура, – стойте смирно, оставаясь голым, как червь – коим вы и являетесь, – и выполняйте все, что прикажу.

– Согласен, – подтвердил он.

– Мне не нужны пустые слова. – Лаура сильнее прижала лезвие к горлу, на коже Джироламо проступили капли крови.

Затем, не отводя взгляда, она потянулась за свертком и положила на кровать прямо перед его носом.

– Развяжите узел и откройте.

Риарио покорно выполнял указания – на кону стояла его жизнь.

Странный сверток вызывал ужас. От него исходил такой смрад, что находиться рядом было практически невозможно. Судя по всему, под слоями туго намотанной ткани находилась некая сфера. Развязав узел, Риарио принялся разматывать длинное полотно, испятнанное черной, густой жидкостью.

С каждым оборотом вонь усиливалась, становилась нестерпимой. Его едва не вырвало – он с трудом подавил рвотный спазм, чувствуя, как к горлу подступает все съеденное несколько часов назад.

Когда с омерзительной процедурой было наконец покончено, перед Джироламо открылось то, о чем нашептывало предчувствие, но разум отказывался принять.

Во внутренних слоях белая ткань почернела и стала липкой. Его руки были полностью испачканы отвратительной жидкостью, часть которой превратилась в темные засохшие корки.

Из размотанного куска тряпки на кровать выкатилась голова: глаза навыкате, грязные волосы слиплись и походили на щупальца, леденящая душу маска напоминала лицо…

Людовико Риччи!

Джироламо Риарио не выдержал. Живот схватило, и он опустился на колени, извергая из себя все содержимое, до самой глубины души.

Лаура со всей силы пнула его в бок.

Риарио повалился на пол в лужу собственной рвоты.

– Мой сын! – воскликнула Лаура Риччи. – Какой же я была идиоткой! Единственный раз, когда мне действительно следовало обратиться к «Триумфам», я струсила, испугалась ответа, и вот теперь я здесь… – Ее голос звучал будто издалека – с той горечью, что жила в ней долгие годы, пряталась в самых потаенных уголках души, чтобы вырваться наружу именно в этот миг.

– Умоляю… – прохрипел Джироламо.

– Фу, – оборвала она с отвращением, – прекратите произносить слова, смысла которых не понимаете. Как у меня вообще хватает терпения вас слушать? – Лаура казалась совершенно отсутствующей. С презрением смотрела она на свою жертву, но взгляд скользил мимо, словно между ними опустилась завеса и она находилась не здесь, а где-то далеко, совсем в другом измерении.

Вместе со смертью Шварца оборвалась и ее собственная жизнь. Единственный сын подарил ей влюбленность, которую Лаура не надеялась испытать, но это было призрачное, жалкое подобие той, которую она когда-то утратила: Людовико не смог возместить потерю.

Она возложила на бедного мальчика слишком много: он стал смыслом ее существования, единственной привязанностью, утешением, радостью