утопало в цветах. Огромные окна широко распахнуты, будто в последнем порыве обнять и сохранить прелесть ускользающего лета. Закат окрашивал небо над Флоренцией в пылающий багрянец. Расставленные повсюду канделябры мерцали мягким светом, рассыпая по залу тысячи разноцветных огоньков.

Легкий озорной ветерок ласково перебирал великолепные локоны Лукреции – блестящие, струящиеся, словно тончайший шелк, привезенный венецианскими купцами из далеких восточных стран.

Лоренцо долго и пристально смотрел на нее, чтобы в последний раз впитать ее красоту: губы – алые, как спелые ягоды; кожа – обласканная солнцем; высокие скулы; и, главное, глаза – дерзкие, пленительные, как черный жемчуг, в которых отражались отблески свечей и горели искорки страсти.

Глядя на Лукрецию, он остро ощущал собственную ограниченность – насколько более совершенным и прекрасным созданием была женщина: гордая, чистая, парящая над земной суетой и тщетными устремлениями к славе и власти.

Для него она по-прежнему оставалась воплощением неразгаданной, завораживающей тайны.

Слова застряли в горле.

Тысячи невысказанных мыслей теснились в голове, а восхищенный взгляд был прикован к хозяйке дома: невозможно было оторваться от сидевшего на ней безупречно платья насыщенно-голубого цвета – как море в ясный день. Жемчужные нити, струившиеся по бархатной глади, переливались в мягком свете, словно искры на воде. Глубокое декольте подчеркивало высокую грудь, обнаженные плечи – гладкие и соблазнительные, казалось, пытались поймать последние лучи заходящего солнца. Парчовые рукава с переплетенными шнурами, усыпанные драгоценными камнями, ниспадали до изящных кистей.

Лукреция казалась прекрасным видением.

Лоренцо смотрел на нее и сознавал, как страстно желал ее, как сильно любил, – а потом предал и потерял, чтобы теперь чудом обрести вновь. И, стоя перед ней, ясно ощущал страх вновь разочаровать ее, словно одно прикосновение могло нарушить не только внешнее великолепие, но и ту хрупкую внутреннюю гармонию, что составляла ее сущность.

Ведь ее поступки всегда отличались честностью и благородством – даже когда она солгала, то сделала это во благо, ради спасения его лучшего друга.

И тогда Лоренцо понял: ничего прекраснее того, что было между ними, уже не может случиться. Продолжение лишь осквернило бы мгновения, наполненные красотой и чистотой.

– Ты пришел проститься. – Это был не вопрос, а свидетельство очевидного. Действительно: после всего пережитого – всепоглощающей страсти, томительных ожиданий и пылких признаний, крови и прощения – пришло время отпустить друг друга.

И все же они прощались не навсегда. Исчезла горечь тех дней, когда пришлось встретиться, словно чужим, на заброшенной ферме в лесу. Не осталось мучительного желания узнать судьбу другого – чувства притупились вместе с разлукой после заговора Пацци.

Лукрецию наполняли умиротворение и покой.

Лоренцо не решался заговорить: ведь слова коварны, способны все исказить, зависят от настроения и минутного порыва, тогда как любовь… любовь вечна.

И сейчас в его темных глазах она прочитала невыраженные чувства. Увидела то большое, доброе сердце, чье пламя не угасло за эти годы, несмотря на все пережитое – радость взаимной любви и горечь потерь.

А еще он спас ее, рискуя собственной жизнью.

Что могло быть прекраснее для женщины, чем такой поступок любимого мужчины?

– Тем, что стою и любуюсь прекрасным закатом из окон своего дома, я обязана тебе, – промолвила она наконец.

Лоренцо вздохнул.

– Что теперь нас ждет? – тихо произнесла Лукреция.

– Каждый раз, когда я думаю о тебе, сердце наполняется необъяснимой тоской, а глаза застилает дождь слез. Стоит взять перо, чтобы написать тебе, – чернила высыхают, а слова, как опавшие листья, кружат в воздухе – уставшие от бесконечных попыток выразить то, что подвластно одному взгляду, полному любви: перед ней бессильны терзания и обещания.

Лоренцо умолк и глубоко вздохнул, словно черпая слова из потаенных глубин своей души. Затем продолжил:

– Утрата и долгое ожидание делают любовь еще сильнее. И сейчас ты для меня желаннее, чем прежде… Все, что я говорил когда-то, было чистой правдой. Только теперь я понимаю, на что променял тебя и наше счастье, и проклинаю себя за это. Мне жаль, что так мало времени нам довелось быть вместе, что я погряз в политике, что позволил власти забрать все, не получив ничего взамен.

Лукреция не смогла сдержать слез – радостных и горьких одновременно: по утраченному навсегда и тому, что, возможно, еще предстояло пережить.

– Время покажет, достойны ли мы любви друг друга. Не хочу давать напрасных обещаний. Но знаю одно – между нами есть свет, который никогда не угаснет, несмотря ни на что, как не утихнут в душе звуки той волшебной музыки, что ты однажды исполняла, позволив мне забыться. Помнишь?

Лукреция кивнула.

– Тогда я был молод, – продолжил Лоренцо, – и, пожалуй, лучше, чем сейчас. Но многие жизненные уроки я усвоил благодаря твоей прямоте и силе духа. В каждом твоем шаге я видел последовательность и отвагу, которых мне всегда недоставало. И потому я преклоняюсь перед тобой.

– Ты всегда умел находить слова, что трогали меня до слез, – произнесла она сквозь рыдания. – Никто так не понимал меня так, как ты. Ты смог разглядеть во мне то, чего я сама не замечала. Поэтому я и любила тебя… и буду любить всегда.

С этими словами она отошла от окна, опустилась в кресло и взяла в руки лютню.

Полилась музыка – чарующая, проникновенная, сильнее любых обещаний.

Мелодия убаюкивала и ласкала. Лоренцо слушал, не двигаясь, испытывая то же, что и много лет назад.

Такие чувства не подделать.

Настоящая любовь не знает срока давности.

57. Старые друзья

На вершине холма сидели двое.

Они следили за полетом птиц, за его замысловатой траекторией. В слаженности движений проявлялась непостижимая гармония.

Лоренцо перевел взгляд на Леонардо: тот был поглощен небом.

На мгновение ему показалось, что время повернуло вспять. Десять лет назад на этом самом холме Леонардо впервые показал ему свой скоростной арбалет. С тех пор мастер создал немало новых конструкций, но тот первый дар Лоренцо всегда носил с собой.

Дни кровавого безумия остались позади. Никто не мог вернуть ему брата, так же как невозможно было стереть память о жестокости и насилии, учиненных его сторонниками после той роковой Пасхи. Лоренцо не отрицал своей вины, но понял главное: единственный способ вынести бремя власти и ответственности – творить добро.

Изменился ли он в лучшую сторону за это время – трудно сказать, но, по крайней мере, старался.

Флоренция наконец вступила в период мира и согласия, и все усилия теперь были направлены на преображение города.

Ведь ни самого заговора, ни последовавшей за ним расправы Лоренцо не желал: велел своим людям остановиться, не превращать