Первый план, разработанный Киссинджером и ЦРУ, – TRACK I – провалился. То была дворцовая интрига, целью которой было надавить на Конгресс, чтобы он избрал не Альенде, а Хорхе Алессандри, занявшего второе место на выборах; затем Алессандри должен был уйти в отставку, а Эдуардо Фрей – вновь столкнуться с Альенде на избирательных участках. Фрей благоразумно не стал участвовать в этом фарсе. Конгресс никогда прежде не отказывался утвердить победившего на выборах кандидата, и было бы нелепо делать первое исключение для Альенде. TRACK I был завершен; теперь ЦРУ предстояло активировать TRACK II.

Этот план был сложнее и задействовал (или, по крайней мере, пытался инструментализовать) военных. С помощью генерала Роберто Вио, уволенного год назад за неповиновение, они решили похитить высокопоставленных офицеров. Таким образом, по их мнению, можно было обмануть армию, заставить ее поверить, что за нападением стоят левые и что единственным правильным ответом будет вмешаться и предотвратить инаугурацию Альенде. Им помогали другие ультраправые военные и даже принадлежавшая янки телекоммуникационная транснациональная корпорация ITT, которая годами под столом раздавала деньги всем, кто вступал в заговор против Альенде. В конце концов Вио решил похитить главнокомандующего армией Рене Шнайдера при помощи (это только подозрение) нескольких ультраправых молодчиков из организации «Родина и свобода». Они схватили Шнайдера на улице 25 октября, за три дня до заседания Конгресса. Военный увидел, как они приближаются, он понял, что попал в засаду, успел выхватить оружие и открыть огонь, но через несколько секунд и несколько выстрелов, когда рассеялся дым, а похитители скрылись, лежал смертельно раненным в своей машине.

Провал заговорщиков, Никсона и ЦРУ укрепил позиции Альенде, а главное – скрыл или отвлек внимание от очень важного факта: «Народное единство» победило Алессандри с крошечным перевесом в 39 000 голосов. За Альенде проголосовали 36,63 % населения, чуть больше трети избирателей, что далеко не соответствовало «подавляющему большинству», необходимому для смены системы демократическим и мирным путем. Стартовая точка была неудобной, бесперспективной, потому что результаты никого не обманули: более половины чилийцев не доверяли его планам. Возможно, именно поэтому он начал президентский срок импульсивно, увеличив государственные расходы, чтобы простимулировать экономику. Национализировав медь и компании, увеличив численность рабочей силы и повысив заработную плату, он сумел возвратить к работе все население и оставить у него в карманах больше денег, чем было раньше. Эти меры были вознаграждены – хотя и не в достаточной степени – на местных выборах в апреле 1971 года. Результаты были близки к 50 % – рост замечательный, но недостаточный. Разумно ли превращать капиталистическую страну в социалистическую при поддержке 36,40 или 49 % населения? Можно ли это сделать без применения силы? Эти вопросы были так же сложны, как попытка – если взять современный пример – добиться независимости Каталонии от Испании при поддержке менее чем половины каталонских избирателей. Столь радикальный шаг при такой нелегитимной поддержке гарантировал не системные изменения, а ужасающий социальный конфликт, превращение социалистического рая в ад социального противостояния: забастовки, паралич, поляризацию и насилие. Чувствуя, что так и будет, Альенде испытывал искушение объявить референдум, который позволил бы ему организовать вместо двухпалатного однопалатный парламент, Народную ассамблею, и таким образом избежать вето со стороны сенаторов Алессандри. Он этого не сделал и упустил свой шанс: с этого момента его популярность только падала.

Альенде не повезло еще и потому, что, экспроприировав у янки горнодобывающие компании без выплаты компенсаций – по его словам, абсурдно высокие прибыли, полученные в предыдущие годы, были достаточной компенсацией сами по себе, – он ожидал экономического процветания, которое так и не наступило. Цены на медь упали в самый неподходящий момент, когда Альенде уже израсходовал чилийские резервы на увеличение зарплат и окладов в новообразованных государственных компаниях. Экспорт терял рентабельность, импорт оставался дорогим, резервы заканчивались, кредитов не было, и ни один капиталист в мире не был настолько глуп, чтобы вложить хоть цент в гордую социалистическую страну. Сами чилийцы также не были заинтересованы в увеличении производства. Зачем – ведь они уже начинали понимать, в чем заключался путь к социализму; они уже понимали, как он перевернул привычную им логику: успешные предприятия не вознаграждались, а национализировались, успешный капиталист наказывался тем, что у него отбирали компанию, и поэтому рациональнее всего было иметь минимальную прибыль, не вкладывая ни сентаво в технологии и не нанимая ни одного нового работника. Землевладельцы оказались в той же ситуации: они ожидали агрессивной аграрной реформы, гораздо более масштабной, чем та, что была инициирована Фреем в предыдущий срок, и поэтому, пока к ним для нового межевания ехали чиновники, они продавали все, что можно, и переставали инвестировать в землю. Конечно же, экономика начала визжать, выть и стонать, но не столько из-за Никсона и империализма, сколько из-за марксизма. Точнее, из-за того, что марксизм и империализм объединили усилия, чтобы сорвать каждую из инициатив Альенде. Национализированные компании увеличивали расходы, имели огромный штат сотрудников и работали в условиях контролируемых цен, которые не позволяли им покрывать производственные затраты. Альенде был обескуражен, обнаружив, что конфискованные активы переставали быть активами и путем обратной алхимии превращались в бюджетный дефицит. Теперь ему нужен был кредит, чтобы поддерживать работу предприятий, которые сами должны были приносить доход, но кто его даст?

Конечно же, СССР, если бы только русские не отказались от экспансии своего эксперимента и забыли, что Альенде, в отличие от Кастро, осудил советское вторжение в Чехословакию в 1968 году. Кроме того, Альенде носил элегантные костюмы, ему нравилось душить письма и тайно сбегать от дел к любовницам – все это, по мнению Советов, выдавало в нем неисправимого буржуа. И хотя теория зависимости обходила Кубу молчанием, русские прекрасно знали, что самая зависимая страна в мире – та, которой правит Кастро, и теперь Альенде приходил к ним с тем же самым. Неужто Советы хотели финансировать еще одну латиноамериканскую революцию? «Да пошли они на хрен!» – должно быть, подумали они. Еще чего. В декабре 1972 года, когда Альенде, увязнув по уши, поехал в Россию, он получил только припарки в виде кредитов на покупку советской техники: ему нужно было спасать экономику, а ему предлагали «Жигули».

Если в Альенде не верили Советы, то уж Фидель Кастро тем более. В ноябре 1971 года он посетил Чили и в одной из своих обычных речей сделал с Альенде то, что уже делал с Бетанкуром. Прибегнув к своей выдающейся способности оскорблять и льстить одновременно, Кастро сказал, что во время визита в Чили он многому научился. Но не тому, о чем говорили реакционеры – будто он должен учесть чилийский опыт и демократизировать кубинский социализм. Демократия, заявил он,