там видел, как ходил трамвай. Пока что немцы под Севском. Времени на формирование обороны Орла почти нет. У нас 4–5 дней максимум. Так что теперь понимаете, насколько важно не дать ему атаковать эшелоны, прибывающие в Мценск, и транспортные самолёты десантников в Орле?

Получается, что резервные силы, всё же, пришли в движение и уже на пути в район Орла и Мценска. Если двинули 5-й корпус десантников, значит, и стрелковый корпус Лелюшенко может быть сформирован раньше. А следом и танковая бригада Катукова должна будет прибыть. И основной пункт прибытия эшелонов именно железнодорожная станция в Мценске.

Однозначно все резервные воинские части уже должны были начать грузить в эшелоны и выдвигать ещё ночью.

— Всё! Мне ещё нужно добраться до своего КП, — встал из-за стола Резников и подошёл к Шадрину.

Он пожал ему руку и хлопнул по плечу.

— Всё сделаем, товарищ подполковник.

— А у нас с тобой, Ростислав, выбора нет. Меня не провожать. Работайте, — ответил заместитель командующего и потом пожал руку мне.

Через несколько секунд Резников вышел из землянки, и мы остались вдвоём с Ростиславом.

— Бойцы, продолжайте, — крикнул Шадрин, и вскоре в землянку вернулись красноармейцы, чтобы продолжить обустройство.

Шадрин закурил, а затем достал листок из планшета. Мы с ним начали расписывать схему, по которой будем дежурить.

Условились на дежурстве одной пары в готовности номер один. Ещё одну пару «сажаем» в «готовность два» в палатку рядом со стоянкой. Остальные — в общей палатке, где все отдыхают после полётов и готовятся к вылетам.

— Сколько будут сидеть в готовности? — спросил Шадрин.

— Больше часа-полтора сидеть в кабине смысла нет. Концентрация теряется. Тем более, что уже ночью прохладно. Лучше мы будем меняться все по кругу.

— Верно.

— Остался вопрос согласования с зенитчиками в Мценске? Сам поедешь? — уточнил я.

— Да. Сейчас только обсудим с тобой, как будем с ними взаимодействовать. Надо бы связь как-то наладить с нами, а то по полевому телефону у нас не особо получится.

Выход был только один — обеспечить зенитчиков радиостанцией, которых у нас самих было «под расчёт».

После нашего обсуждения я уже собирался отправиться к лётчикам, чтобы рассказать особенности при патрулировании. Только застегнул куртку, как меня остановил Шадрин.

— Андрюха, а ну подожди. У тебя же шея натёрта. Давай вызовем врача.

— Так, Ростислав, ты бы ехал уже… куда собирался. Постановку сделаю парням, вызову врача или сам схожу, — ответил я.

— Ну как знаешь. Я поехал, — ответил Шадрин и первым выскочил из землянки.

В следующие полчаса я собрал лётчиков на стоянке и начал объяснять порядок нашей работы. График дежурства был сформирован. Задействовать пришлось всех, в том числе и меня, и нашего испытателя старшего лейтенанта Николаева.

Свободным пока оказался только Ростик. Он же смог уехать на «полуторке» в Мценск только через полчаса, поскольку найти свободную машину было сложно. Зато наши инженеры нашли ему одну лишнюю радиостанцию РСБ. Как объяснил мне старший техник моей эскадрильи Кукин, её сняли с нелетающего СБ ещё в Глоково.

Так что ПВОшники смогут нас слышать и отвечать.

После небольшого перекура я продолжил объяснять лётчикам, как будем действовать при отражении удара по станции в Мценске.

В данную минуту все сидели в палатке рядом со стоянкой и слушали меня.

— Сами знаете, что меньше 15–20 Юнкерсов к железнодорожной станции обычно не подходят. А ещё их прикрывают «худые» и не в маленьких количествах, — рассказывал я, рисуя схему на листке для наглядности.

— Ага. Я вот больше своих зениток даже остерегаюсь. Мессер видно, и как он бьёт, и как пикирует. Да и знаешь, что от него ожидать. А тут по тебе могут отработать свои, — возмущался один из лётчиков первой эскадрильи.

— Значит, мы с вами минимизируем «дружественный огонь». Вот смотрите сюда, — сказал я, завершив схему и показав всем листок.

С барражированием определились, что будет «восьмёркой» со смещением на 10–15 километров к западу или юго-западу от Мценска. Это как раз со стороны солнца и вероятного подлёта противника.

— Главное — никакого барражирования над станцией. В случае вызова, первая пара занимает верхний ярус 4000–5000 метров. Задача — работать как щит. То есть, перехватывать и связывать боем «Мессершмитты». Вторая пара занимает 2500–3000 метров и рушит строй Юнкерсов.

Но здесь без вопросов не обошлось.

— Товарищ старший лейтенант, про вашу «этажерку» мы слышали. Нам комэск рассказывал. Но что именно она нам даст?

— Этажерка не моя. В чём плюс? В том, что у нас есть возможность работать по двум группам сразу. По каким именно, я объяснил. Но никаких погонь за сбитыми и подтверждением. Всех сбить вы не сможете, а профукать момент и дать немцам ударить по станции, вполне. Либо свой хвост под удар подставите.

Следом я показал зону работы зенитчиков и нашу зону ответственности над станцией.

— А вот это что за «цилиндр»? — спросил один из лётчиков первой эскадрильи.

— Зона ответственности зенитчиков над самой железнодорожной станцией. Всё пространство на 360 градусов, два километра по дальности и два по высоте над станцией забирают они, — повторил я.

Но парень вновь ничего не понял. Вроде бы по званию он младший лейтенант, должен понимать, но пока что он смотрит удивлёнными глазами на такую схему.

— Ай, Саша-джан, ну что тут непонятного. Вот наш двор — 10–15 километров впереди. В этом дворе мы с тобой на разных этажах. Ты у себя на скрипке играешь, и я у себя на скрипке… ай, нет, я у себя с девушкой-красавицей стою на балконе. А вот этот большой столб, который наш командир нарисовал, это другой двор. Там как бы наши, но они могут нас обидеть.

Лётчик с первой эскадрильи улыбнулся и кивнул.

Согласно графику я должен был дежурить рано утром вместе с Пупкиным. Так что пока можно было и заняться делами в землянке. Только я отошёл от стоянки, как меня догнал Василий.

— Командир, а у вас что-то с шеей, — сказал Пупкин, показывая на натёртости.

— Да. Сильно мочалкой тёр в бане, — сыронизировал я, но Пупкин только улыбнулся.

— Эх! Я бы в баньку сходил. Моя мама всегда говорила, что в бане помылся — как заново родился.

Я посмотрел на Васю и слегка улыбнулся. Всё же, интересный мне ведомый попался. И маму свою любит очень сильно.

—