циник — или просто кислый человек, — вам может быть досадна его надежда, и вы можете пожелать, чтобы он усвоил тяжёлый, болезненный урок. Вот так история может пойти не туда и поощрить в читателе худшее из человеческого. Будем надеяться, что рассказ не сделает такого поворота, потому что Бенни — один из нас, в конце концов, и желать ему чудовищной боли — всё равно что желать её самим себе… хотя это как раз та самая драматургия, от которой авторы хихикают со злорадным восторгом).

Слушая «Don’t Worry, Be Happy» после отказа Джилл, Бенни вспоминает бабушку

После убийства его отца, Большого Эла, в одну майскую ночь семилетний Бенни переехал жить к своей бабушке по материнской линии, Козиме Спрингбок. Его матери, Наоми, не требовалось времени, чтобы горевать. Она годами мечтала развестись с отцом Бенни, но боялась его буйного нрава. Теперь, когда Большой Эл умер как следствие барной драки, которую сам же и затеял — не с тем человеком, — мигрени Наоми пошли на спад. Школьный округ, где он преподавал и тренировал футбольную команду, был настоящим гадюшником насилия: и ученики, и учителя нередко становились мишенями банд, державших заведение в кулаке; а в качестве льготы по работе полагалась страховка жизни. Пункт о двойной выплате увеличивал сумму, если причиной смерти был несчастный случай или убийство. Получив безналоговую выплату в пятьсот тысяч долларов, Наоми уволилась из магазина винтажной одежды, решила, что она всё-таки не вегетарианка, перестала тревожиться о том, что её углеродный след приведёт к гибели планеты, и заказала серию морских круизов в экзотические порты — так, чтобы больше двух лет оставаться в разъездах, пока в плавании вокруг Южной Америки не встретит того самого, Мистера Идеального.

Итак, бабушка Козима — тогда сорока семи лет. Ростом примерно пять футов восемь дюймов, стройная, с коротко остриженными чернильно-чёрными волосами и глазами, зелёными, как пластик некоторых дискет Memorex высокой плотности, которые в те годы ещё использовались. Она всегда носила облегающее платье в пол или шелковистый вьетнамский комплект — тунику с брюками, называемый ао дай. Козима двигалась так бесшумно и плавно, что маленькому Бенни она напоминала кошку — кроме тех случаев, когда, не замечая его, проходила через плохо освещённую комнату, и её искажённая тень, словно на ходулях, ковыляла по бледной стене; тогда ему мерещилось, что её человечность — лишь маскировка, а под ней скрывается паук с другой планеты.

Самоубийство первого мужа Козимы и гибель под поездом второго сделали её материально обеспеченной — и лишили всякого желания иметь мужчину в своей жизни. Хотя Бенни было всего семь, когда его отправили жить к ней, она смотрела на него как на мужчину в процессе изготовления. В её доме он был нежеланным, и ей доставляло огромное удовольствие дать ему это почувствовать.

Бенни носил чёрное. Козима покупала ему одежду, и чёрный был единственным цветом, который она ему предоставляла. Пижамы были белыми, когда она их купила, но она выкрасила их в чёрный. Простыни, наволочки и одеяла тоже были чёрными, так что, когда он лежал в постели при свете лампы на тумбочке, его бледные руки казались отделёнными от тела — будто их отсекли от рук другого мальчика и положили к Бенни в кровать как не слишком-то тонкий намёк-угрозу.

Имея степень бакалавра и две магистерские степени, одна из которых — по психологии, Козима была более чем квалифицирована, чтобы обучать внука дома. Бенни уже сам научился читать, понимая текст на уровне третьего класса, так что эта самая базовая часть обучения ему не требовалась; он был достаточно большим самоучкой, чтобы улучшать навык чтения без посторонней помощи. Поэтому в первый же учебный день Козима сразу перешла к теме смерти. В течение следующих девяти месяцев, используя книги и чудовищно наглядные документальные фильмы, она многому научила его о бесконечной зоологии хищников — особенно о том, как они догоняют добычу, разрывают её и нередко пожирают заживо.

Вместо того чтобы внушить мальчику стойкий ужас — или хотя бы фобию всего на свете, от тигров до койотов и сов, — эти мрачные уроки пробудили в нём сострадание к маленьким, безобидным существам, которых съедали, и жалость к хищникам, которых природа обрекла на жизнь насилия, требуя, чтобы для выживания они потребляли много белка. Тигры, наверное, приходили в отчаяние от необходимости убивать, убивать, убивать — но у них не было возможности стать веганами. Глубокая симпатия ребёнка и к добыче, и к хищнику раздражала Козиму. Более того, он упорно держался мысли, что то, как устроена природа, — как бы ни было это печально и страшно, — должно быть лучшим из всех возможных вариантов, потому что если бы существовал способ лучше, то именно так она уже и была бы устроена. Такое отношение не только раздражало его бабушку, но и приводило её в ярость. Хотя она купила ему чёрные кроссовки, на них были небольшие белые элементы рисунка — и теперь она уничтожила их водостойким чёрным Sharpie.

В следующие девять месяцев домашнего обучения они сосредоточились на географии, климатологии и строении планеты, чтобы Бенни понял, где, как и в какой именно степени человеческая и животная жизнь может быть оборвана ураганами, торнадо, цунами, наводнениями, гигантскими оползнями, метелями, ледниковыми эпохами с ледниками высотой в милю, лесными пожарами, землетрясениями и вулканами. Что для мальчика его возраста было вполне обычно, зрелище разбушевавшейся природы Бенни казалось скорее захватывающим, чем пугающим. Видеофильмы, которые Козима использовала днём на занятиях, стали для Бенни любимым вечерним развлечением. А что до жертв этих стихийных бедствий, он полагал, что они на Небесах, где природа не сходила с ума, — значит, там они счастливее, чем были здесь. Примерно в это время бабушка начала ругаться и пить больше, чем прежде было для неё привычно.

Для следующего этапа образования мальчика Козима особенно усердно взялась за биологию. Количество синдромов, состояний, болезней и травм, способных привести к инвалидности и смерти, было ошеломляющим, а длинные названия многих из них трудно было выговорить и ещё труднее запомнить. Хотя бабушка убеждала его в обратном, Бенни оставался уверен: ни одна из этих напастей его не постигнет. Она не понимала его отношения — а он не объяснял, что, заглянув в ствол пистолета, который держал убийца Большого Эла, и выжив, он чувствовал себя защищённым и предназначенным для долгой и интересной жизни. Вместо того чтобы внушить внуку тяжёлую ипохондрию, она пробудила в нём такую жалость