что у него размякли колени. Её голубые глаза были полны света, как будто она прибегла к новой косметической процедуре, в ходе которой за каждую сетчатку устанавливают крохотную светодиодную лампочку.

— Что… — начал он.

Она шикнула на него.

— Просто дай мне на тебя посмотреть. Мне нужно на тебя посмотреть.

Казалось, она смотрит сквозь его глаза — любуется гладкими извилинами его переднего мозга. Она окинула взглядом ширину его лба, подолгу задержалась на правом ухе, снова посмотрела на лоб и сфокусировалась на левом ухе. Нос, перегородка, губы, челюсть, подбородок, другая челюсть — ни одна черта не была обойдена вниманием, словно она не его возлюбленная, а полагается на программу распознавания лиц, чтобы опознать его. Мягкий вздох отметил завершение осмотра; затем она отпустила его, поцеловала кончик носа, отступила и сказала:

— Я никогда не забуду твоё лицо. Ты забудешь моё?

Самый романтичный ответ, пришедший Бенни в голову, когда он облекал его в слова, звучал не так уж по-кэригрантовски:

— Когда мне будет сто лет и меня разъест деменция, когда я не буду знать, кто я, — я всё равно буду помнить тебя и твоё потрясающее лицо.

— Нам было хорошо вместе, правда? — сказала Джилл.

— Нам невероятно хорошо вместе, — подтвердил он, с опозданием уловив, что она говорит в прошедшем времени.

К тому времени она уже протягивала ему ключ от его дома, которым и открыла дверь. Нежно, с меланхоличным выражением, от которого становилась ещё красивее, она сказала:

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, так что куда лучше тебе забыть меня и улыбнуться, чем помнить меня и грустить.

Бенни смутно узнал эти слова: строка из старого стихотворения, которое она прочла ему однажды в трогательный момент. Когда Джилл Свифт бывала в философском настроении, она часто опиралась на искусно подобранные слова поэтов или авторов песен, чтобы выразить свои самые глубокие прозрения о смысле жизни и человеческом уделе.

— Я не понимаю, — запротестовал он.

— Ты озаряешь мою жизнь, — тихо сказала она.

— А ты озаряешь мою.

— Я полностью тебе предана.

— Ну так…

— У каждой поры есть своя причина, — объяснила она, — и время всякой цели под небом.

— Но я люблю тебя, — сказал он.

— Любовь — самая великолепная вещь на свете, Бенни. Любовь вокруг нас. Она везде, куда бы мы ни пошли. Я всегда буду любить тебя. Но моя жизнь и твоя — это тропы, которые в лесу свернули в разные стороны.

— Лес? Какой лес?

— Лес жизни, милый. Меня это разрывает, Бенни. Господи, правда разрывает. Но лес жизни страшный, и в нём легко заблудиться. Когда один человек идёт по хорошо освещённой тропе, а другой — по тропе во тьму, нет никакого смысла, чтобы оба заблудились и вечно бродили в горестном блуждании.

— Вечно? В горе?

— Береги себя, Бенни.

— Подожди. Если твоя тропа — хорошо освещённая, я пойду по ней. Я буду за тобой. Мы будем на одной тропе.

Светодиоды за её сетчаткой потускнели.

— Это не вариант.

Он достал из кармана связку ключей. На ней было два ключа — от его дома и от её.

— Я не хочу возвращать тебе твой ключ. Для меня это значит всё — иметь твой ключ.

Она улыбнулась.

— Тогда оставь его себе, милый.

— Правда? Я могу оставить?

— Если тебе это настолько важно — конечно. Я уже сменила замки.

Он проводил её из кухни по коридору к парадной двери.

— У меня был… разговор с Хэнсоном «Хэнди» Дюроком. Сегодня утром я ушёл из «Сёрфсайд». Ты знала об этом?

— Как я могла не знать, милый? Все знают. Слух уже разошёлся.

Джилл открыла дверь, вышла наружу и обернулась к нему.

— Не дай ублюдкам тебя сломать, Бенни.

— Ублюдкам? Каким ублюдкам? Кому?

— Не знаю кому. Обычным ублюдкам, наверное. Мир нынче ими полон. Послушайся совета Бобби Макферрина.

— Бобби кого?

Она пропела название хита Макферрина номер один:

— «Don’t Worry, Be Happy».

— Ты только что сказала «вечно бродить в горе». Как я могу быть счастливым, если я на тропе вечного горя?

— Тропа, на которой ты сейчас, была бы горем для меня, Бенни. Может, не для тебя. Какая-то жизнь у тебя будет — просто меньше, чем та, что мы планировали вместе.

— Почему?

— Я правда не знаю почему. Наверное, что-то, что ты сделал кому-то. Я не могу в это вляпаться.

— Я никому ничего не делал. Я не из тех, кто что-то делает кому-то.

— Тогда, может, это то, чего ты не сделал. В любом случае, милый, нет причины, почему ты не можешь прожить хорошую маленькую жизнь и быть счастливым. Большинство людей так и не хватают латунное кольцо, но всё равно могут быть счастливы в своей хорошей маленькой жизни.

— Но я хочу большую жизнь.

Даже жалость, с которой она на него смотрела, не делала её менее красивой в его глазах.

— Мы все этого хотим, милый. Вот почему нам нужно быть осторожными, очень осторожными.

— Я осторожен, — заверил он.

— Очевидно, недостаточно. Может, тебе стоит завести собаку.

— Собаку? Зачем собаку?

— Для компании. Люди могут отодвигать депрессию, если у них есть отличная собака.

— Я не в депрессии, я просто растерян.

Она одарила его выразительным взглядом. Никто не умел так смотреть, как Джилл.

— Подумай о собаке, милый.

С этими словами она отвернулась от него. Подошла к своему сверкающему, цвета полуночной синевы Mercedes на подъездной дорожке. Села за руль. Уехала.

Бенни стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Он остался один за столом — всего лишь десертная ложечка в неполной и бессмысленной сервировке.

Зазвонил телефон. Уверенный, что это Джилл, что она поняла, какую чудовищную ошибку совершила, что она хочет всё исправить, он взял трубку. Женщина из «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» хотела узнать, будет ли кто-нибудь дома завтра между девятью и десятью утра, чтобы принять доставку от Талмиджа Клеркенуэлла из Бока-Ратона, Флорида.

— Конечно, — сказал Бенни. — Мне всё равно некуда идти.

(Несмотря на загадочную и тревожащую видеозапись, полученную Бенни от того старика из Флориды, он всё ещё способен допускать мысль, что наследство, которое он вот-вот получит, может оказаться великим благом. Если вы закоренелый