лишь далекое воспоминание, которое его не касалось. Никогда не надо рассчитывать, что кто-то ответит на ваши вопросы.

Он, однако, добавил:

— Очень молодая женщина… типа танцовщицы кабаре… Боб Бюньян и Торстель знали ее лучше меня… и ваша мать тоже… Кажется, она сидела в тюрьме… А почему вас интересует эта женщина?

— Она много для меня значила.

— Вот как… Что ж, мне жаль, что я не могу вам ничего сказать… Я что-то слышал о ней от вашей матери и Боба Бюньяна…

Он заговорил светским тоном. Дараган спросил себя, не подражает ли он кому-то, кем был так впечатлен в юности, что упражнялся вечерами перед зеркалом, копируя его жесты и интонации, кому-то, кто являл для него, славного, чуточку наивного парня, весь парижский изыск.

— Единственное, что я могу вам сказать, — что она сидела в тюрьме… я правда ничего больше не знаю об этой женщине…

Неоновые огни на террасе погасили, давая понять двум последним клиентам, что кафе закрывается. Перрен де Лара сидел молча в сумраке. Дарагану вспомнился кинозал на Монпарнасе, куда он зашел на днях вечером, чтобы укрыться от дождя. Зал не отапливался, и редкие зрители сидели в пальто. В кино он часто закрывал глаза. Голоса и музыка фильма говорили ему больше, чем изображение. Ему пришла на ум фраза из того фильма, произнесенная глухим голосом, перед тем как зажегся свет, и ему тогда показалось, что произнес ее он сам: «Какой непростой дорогой мне пришлось идти, чтобы прийти к тебе»[9].

Кто-то похлопал его по плечу.

— Господа, мы закрываемся… Пора уходить…

Они пересекли проспект и шли по саду, там, где днем стоят стенды рынка филателистов. Дараган все не решался проститься с Перреном де Лара. Тот остановился, как будто что-то внезапно пришло ему в голову:

— Я даже затрудняюсь вам сказать, за что она сидела в тюрьме…

Он протянул ему руку, и Дараган пожал ее.

— Скоро увидимся, надеюсь… Или, может быть, через десять лет…

Дараган не знал, что ответить, и стоял на тротуаре, провожая его глазами. Его давешний собеседник удалялся в своей чересчур легкой куртке. Он шел под деревьями очень медленным шагом и, готовясь пересечь авеню Мариньи, чуть не потерял равновесие, когда его толкнули в спину порыв ветра и охапка опавших листьев.

Вернувшись домой, он прослушал автоответчик, чтобы узнать, нет ли сообщений от Шанталь Гриппей или Жиля Оттолини. Ничего. Черное платье с ласточками по-прежнему лежало на спинке дивана, а оранжевая картонная папка на своем месте на письменном столе, рядом с телефоном. Он достал оттуда ксерокопии.

Немного на первый взгляд об Анни Астран. И все же кое-что. Был указан адрес дома в Сен-Ле-ла-Форе: «15, улица Эрмитаж», с комментарием, указывающим на то, что в доме проводился обыск. Это было в том же году, когда Анни повела его фотографироваться и подверглась обыску на пограничном пункте в Вентимилье. Упоминались ее брат Пьер (6, улица Лаферьер, Париж IX) и Роже Венсан (12, улица Никола-Шюке, Париж XVII) с вопросом, не был ли последний ее «покровителем».

Уточнялось даже, что дом в Сен-Ле-ла-Форе был куплен на имя Роже Венсана. Нашлась и копия куда более давнего протокола Управления судебной полиции (Полиция нравов, Следственный отдел), касающегося поименованной Анни Астран, проживавшей в отеле по адресу 46, улица Нотр-Дам-де-Лорет, где было написано: «Известна на Этуаль-Клебер». Но все это было путанно, как будто кто-то — Оттолини? — переписывая на скорую руку архивные документы, пропускал слова и соединял вырванные из контекста фразы, никак между собой не связанные.

Стоило ли снова нырять в эту густую и вязкую массу? Продолжая читать, Дараган испытывал знакомое чувство — нечто подобное он ощутил вчера, пытаясь расшифровать эти же страницы: когда фразы звучат как бы в полусне, а редкие слова, которые помнятся утром, не имеют никакого смысла. Все это пересыпано точными адресами: 15, улица Эрмитаж, 12, улица Никола-Шюке, 46, улица Нотр-Дам-де-Лорет, верно, чтобы найти ориентиры, за которые можно было бы зацепиться в этих зыбучих песках.

Он был уверен, что на днях порвет эти страницы и сделает это с облегчением. Пока же пусть лежат на письменном столе. Он прочтет их в последний раз и, может быть, обнаружит скрытый знак и выйдет наконец на след Анни Астран.

Надо бы найти конверт, который она прислала ему когда-то с фотографиями. В тот день, когда он его получил, он заглянул в адресную книгу. В доме 18 по улице Альфред-Деоденк не было никакой Анни Астран. Номера телефона она не указала, и оставалось только ей написать… Но дождется ли он от нее ответа?

В этот вечер в его кабинете все это казалось ему таким далеким… Уже десять лет как наступил новый век. И все же, на повороте улицы, при виде встречного лица — а часто достаточно было даже выхваченного из разговора слова или ноты музыки, — это имя, Анни Астран, всплывало в его памяти. Но это было все реже и все короче, словно вспышка света, которая тотчас гасла.

Он колебался, не решаясь написать ей или послать телеграмму. 18, улица Альфред-Деоденк. ПРОСЬБА ДАТЬ НОМЕР ТЕЛЕФОНА. ЖАН. Или пневматическое письмо, их еще посылали в то время. А потом он решил отправиться по этому адресу, это он-то, не любивший нежданных визитов и людей, бесцеремонно останавливающих вас на улице.

Это было осенью, в день Всех Святых. В тот послеполуденный час светило солнце. Впервые в жизни слова «день Всех Святых» не вызывали в нем грусти. На площади Бланш он сел в метро. Надо было сделать две пересадки. На «Этуаль» и «Трокадеро». В воскресные и праздничные дни поездов приходилось ждать долго, и он говорил себе, что не смог бы увидеться с Анни Астран в другой, не праздничный день. Он посчитал годы: пятнадцать лет с того дня, когда она повела его фотографироваться. Ему вспоминалось утро на Лионском вокзале. Они вместе сели в поезд, переполненный поезд первого дня больших каникул.

Когда он ждал поезда метро на станции «Трокадеро», его охватило сомнение: может быть, она сейчас не в Париже. И через пятнадцать лет он вряд ли ее узнает.

Улица заканчивалась решетчатой оградой. За ней шумели деревья садов Ранелаг. Ни одной машины у тротуаров. Тишина. Можно было подумать, что здесь никто не живет. Дом 18 был последним, в самом конце, перед оградой и деревьями. Белое здание, вернее сказать, большой дом, трехэтажный. На входной двери домофон. И