Елисейских Полях, которое потом, спустя годы, превратили в закусочную. Было десять часов. Передышка, прежде чем идти пешком дальше, к скверу Грезиводан или, вернее, к комнате на улице Кусту, которую он недавно снял за шестьсот франков в месяц.

В ту ночь он не сразу заметил присутствие Перрена де Лара, который сидел перед ним на террасе. Один.

Почему он заговорил с ним? Он не видел его больше десяти лет, и этот человек вряд ли мог его узнать. Но он писал свою первую книгу, и Анни Астран неотвязно занимала его мысли. Может быть, Перрен де Лара знал что-нибудь о ней?

Он встал перед его столиком, и тот поднял голову. Нет, он его не узнал.

— Жан Дараган.

— А… Жан…

Он улыбнулся ему слабой улыбкой, как будто смутился, встретив кого-то в этот час, в таком месте.

— А вы с тех пор выросли… Садитесь, Жан…

Он показал ему на стул напротив. Дараган поколебался долю секунды. Стеклянная дверь террасы была приоткрыта. Достаточно было сказать фразу, ставшую ему привычной: «Подождите… Я сейчас…» И выйти на свежий воздух в ночь, и вдохнуть полной грудью. Только не оборачиваться на тень, там, внутри, которая так и будет ждать вечно, одна, на террасе кафе.

Он сел. Лицо римской статуи Перрена де Лара расплылось, а кудри были теперь сероватого цвета. На нем была темно-синяя полотняная куртка, не по сезону легкая. Перед ним стоял полупустой стакан мартини, который Дараган узнал по цвету.

— Как ваша мать? Уже много лет я не подавал ей весточки… Знаете… мы были как брат и сестра…

Перрен де Лара пожал плечами, и в глазах его промелькнуло озабоченное выражение.

— Меня долго не было в Париже…

Кажется, он хотел поведать ему причины столь долгого отсутствия. Но молчал.

— А вы виделись с вашими друзьями Торстелем и Бобом Бюньяном?

Перрен де Лара, похоже, удивился, услышав эти два имени из уст Дарагана. Удивился и как будто испугался.

— Ну и память у вас… вы помните этих двоих?..

Он пристально смотрел на Дарагана, и этот взгляд его смущал.

— Нет… я с ними больше не вижусь… с ума сойти, какая память у детей… А как вы, что новенького?

Дараган почувствовал нотку горечи в этом вопросе. Но может быть, он ошибался или на Перрена де Лара просто подействовал мартини, выпитый в одиночку в десять часов вечера, осенью, на террасе кафе?

— Я пытаюсь писать книгу…

Он сам не понимал, почему сделал ему это признание.

— А… как в те времена, когда вы завидовали Мину Друэ?

Дараган забыл и это имя. Ну да, девочка, его ровесница, опубликовавшая когда-то сборник стихов «Мой друг дерево».

— Литература — дело очень нелегкое… Полагаю, вы уже должны были это понять…

Перрен де Лара заговорил нравоучительным тоном, удивившим Дарагана. То немногое, что он знал о нем, и сохранившаяся память детства наводили на мысль, что этот человек скорее ветрен. Силуэт, облокачивающийся на мрамор каминных полок. Принадлежал ли он, как его мать и Торстель и, может быть, Боб Бюньян тоже, к клубу «Хризалид»?

Помолчав, он сказал:

— Так, значит, после долгого отсутствия вы окончательно вернулись в Париж?

Его собеседник пожал плечами и бросил на Дарагана надменный взгляд, как будто тот проявил к нему неуважение.

— Я не знаю, что вы подразумеваете под «окончательно».

Дараган и сам этого не знал. Он сказал это просто для поддержания разговора. А этот тип на что-то обиделся… Ему хотелось встать и бросить собеседнику: «Что ж, удачи, месье…» и, выходя в стеклянную дверь террасы, улыбнуться и помахать рукой, как с перрона вокзала. Он сдержался. Надо иметь терпение. Быть может, он что-то знал об Анни Астран.

— Вы давали мне советы, что почитать… Помните?

Он постарался, чтобы его голос прозвучал взволнованно. И правда, в конце концов, этот призрак подарил ему, когда он был ребенком, «Басни» Лафонтена из серии с бледно-зеленой обложкой «Классик Ашетт». А потом, позже, этот же человек посоветовал ему прочесть, когда вырастет, «Фабрицио Лупо».

— Решительно, у вас отличная память…

Тон смягчился, и Перрен де Лара улыбнулся ему. Но улыбка это была немного натянутой. Он наклонился к Дарагану:

— Я вам вот что скажу… Я совсем не узнаю тот Париж, в котором жил… Хватило пяти лет отсутствия… мне кажется, что я в чужом городе…

Он стискивал зубы, словно чтобы не дать словам хлынуть из его рта беспорядочным потоком. Видно, он давно ни с кем не говорил.

— Люди больше не отвечают на звонки… Я не знаю, живы ли они еще, забыли ли меня, или у них просто нет времени снять трубку…

Улыбка стала шире, взгляд добрее. Быть может, он хотел смягчить печаль своих слов, печаль, так подходившую к пустынной террасе, на которой скудное освещение играло сумеречными тенями.

Он, казалось, уже пожалел о своих признаниях. Выпрямившись, он повернул голову к стеклянной двери террасы. Несмотря на расплывшееся лицо и серые кудри, придававшие теперь его шевелюре вид парика, он сохранил эту неподвижность статуи, часто присущую ему десять лет назад, один из редких образов Жака Перрена де Лара, запечатлевшихся в памяти Дарагана. И у него еще была привычка поворачиваться в профиль, разговаривая со своими собеседниками, как сейчас. Ему, должно быть, сказали когда-то, что у него красивый профиль, но все, кто мог ему это сказать, уже умерли.

— Вы живете поблизости? — спросил его Дараган.

Снова наклонившись к нему, тот медлил с ответом.

— Неподалеку… в маленьком отеле в квартале Терн…

— Вы бы дали мне адрес…

— Вы правда этого хотите?

— Да… Мне будет приятно снова вас увидеть.

Теперь он готов был перейти к живо интересующей его теме. И ему было от этого немного страшно. Он откашлялся.

— Я хотел кое-что у вас узнать…

Его голос был лишен всякого выражения. Он заметил удивление на лице Перрена де Лара.

— По поводу одного человека, которого вы могли знать… Анни Астран…

Он произнес имя довольно громко, раздельно выговаривая слоги, как по телефону, когда треск помех может заглушить ваш голос.

— Повторите-ка имя…

— АННИ АСТРАН.

Он почти выкрикнул его, и ему самому это показалось криком о помощи.

— Я долго жил у нее в доме в Сен-Ле-ла-Форе…

Слова, которые он произнес, прозвучали очень ясно и с каким-то металлом в тишине этой террасы, но он подумал, что это ничего не даст.

— Да… я понял… мы навестили вас там однажды с вашей матерью…

Он замолчал, и было понятно, что больше ничего на эту тему он не скажет. Это было