«Надо поговорить».

Пишу в фем-чат.

В чат подруг.

Всем пишу. Всем.

В пять утра накануне первого рабочего дня говорить не с кем.

Ебаная ирония.

Радикальная феминистка, которая всегда контролировала свою жизнь, оказывается в самой уязвимой ситуации и связана с мужчиной, которого презирает.

Мне надо поговорить хоть с кем-нибудь!

Но этой зимней ночью нет никого, кроме меня, спящих кошек и равнодушной улитки, которая ползает по своему листику салата айсберг. То ли жрет его, то ли решила, что теперь это ее коврик в спальне.

Я иду к зеркалу.

Поговорить самой с собой?

Стою голая в одних чулках. Из динамиков орет «Не пугайся, не пугайся, детка, заходи в мою большую клетку!»

И я ору тоже.

— И нечего ждать, дать, дать, дать!

Но смотреть в свои глаза слишком страшно.

Там черная густая вода — и ни единого отблеска света.

Всегда была за выбор для других женщин, но говорила, что для себя его уже сделала — если забеременею, точно буду рожать. И всех парней сразу предупреждала.

Однако с годами стала не такой категоричной.

Бывали времена, когда я с трудом зарабатывала себе на жизнь и не рисковала заводить даже кошку, чтобы ей не пришлось голодать.

Какой тут ребенок?

Ни в какие лужайки я никогда не верила. Просто потому, что видела слишком много женщин, которые надеялись даже не на мифические лужайки, а на мужчин, которые клялись быть рядом в в горе и в радости, на мужчин, которые умоляли родить им ребенка, ползали на коленях и обещали вставать по ночам, сидеть на больничных, менять памперсы и плакать на выпускном.

Но где-то месяце на пятом, когда уже поздно что-то менять, они «уходили за хлебом» и не возвращались. В конце концов, именно мужчины так гордятся шуткой про «первые сорок лет детства мальчика самые сложные». С детьми получалось так же, как с щенками, с которыми эти мальчики обещали гулять в любую погоду — а гуляла в итоге мама.

И почему-то ни у кого не отрастали под окном эти самые лужайки.

Самые сильные выкарабкивались сами. Кому-то помогали подруги.

Но были и те, кто не справился.

Я совершенно точно знаю дату, когда моя жизнь изменилась навсегда, хотя в тот момент я этого еще не знала. И на то, чтобы принять решение, у меня всего три месяца.

И я не хочу принимать его под конец этого срока.

Пока еще можно обойтись малой кровью, пока можно не думать, какие там ручки, ножки, сердечко. Тем более, что я наслышана, как сейчас умеют психологически обрабатывать в консультациях.

Надо решать быстро.

Но как?

Я НЕ ХОЧУ навсегда быть связанной с Матвеем!

Я вообще не хочу его видеть больше никогда.

Знаю, что многие считают — ребенку нужен отец.

Иногда нужен. Но если бы у меня кто-нибудь спросил совета, нужен ли ребенку такой отец, как Матвея, я первая орала бы — НЕ ВЗДУМАЙ ЕМУ ГОВОРИТЬ!

Но вдруг все изменится, когда я рожу этого ребенка?

А я рожу?

Я не знаю.

— One way! Or another! — продолжает надрываться колонка.

Она права. Так или иначе мне придется решать эту проблему.

Нельзя зажмуриться и пожелать, чтобы оно как-нибудь само рассосалось.

И вот сейчас, как никогда, хочется взять бейсбольную биту, перевязанную колючей проволокой и явиться в гости к тем мужикам, которые топят за «юридический аборт».

Им почему-то кажется, что это будет равенство. Он просто подписал одну бумажку — и все, и как будто ничего не было. Раз он не хотел детей, значит, тот сперматозоид, который прорвался сквозь все преграды — к нему отношения не имеет, несмотря на все цепочки ДНК.

А у женщины НЕТ такого варианта.

У меня нет.

Так или иначе — мне придется предать себя.

Стать матерью ребенка от самого страшного мудака из тех, что я знаю.

Или испугаться, зажмуриться, притвориться, что ближайшие две недели Марты тут нет, это какая-то другая женщина будет ходить по ярко освещенным белым кабинетам, терпеть прикосновения холодного металла, слушать фальшивое воркование про пяточки младенца и лицемерные проповеди психологов и священников, чтобы в конце концов остаться с пустотой внутри.

Колонка хрипит что-то совсем непотребное — скандинавский металл, который раньше мне так нравился. Его плотность, его агрессия, его наполненность, выключающая сознание на всех уровнях сразу.

Вряд ли через год мне захочется его слушать. Моя жизнь полностью изменится, и мне будет хотеться лишь тишины, пары часов сна и чая с ромашкой. И коньяком.

Ах, черт, наверное, надо будет все же купить на кухню что-то из техники.

Плиту? Блендер? Что еще пригодится с ребенком?

Надо спросить у девчонок.

Я снова открываю список чатов.

Тишина.

Все нормальные люди спят.

— Выключи, — командую я колонке.

Скрежет и визг под бешеный топот барабанов мгновенно стихают, открывая пустоту и тишину зимней ночи. Я опускаюсь прям на пол, скрещиваю ноги и кладу ладонь на низ живота.

Закрываю глаза, откидываю голову и позволяю эмоциям заполнить меня.

Что там?

Какой настоящий ответ?

Такой ошеломительной волны ледяного страха я не ожидаю.

Она накатывает неумолимо, как цунами, безжалостно сносит запоздалые попытки поставить какие-то границы, и я захлебываюсь ужасом перед будущим.

Я не могу! Я не справлюсь! Я не переживу даже ближайшие девять месяцев!

А это самые легкие девять месяцев всей моей оставшейся жизни!

Хватаюсь за телефон, как за веревку, сброшенную с последней уплывающей из реальности лодки. Руки трясутся, и я промахиваюсь мимо кнопок. Перед глазами все расплывается.

Мне уже наплевать на гордость.

Мне реально наплевать.

Подстилка так подстилка.

Нахожу контакт Матвея.

В чате я его забанила, но я позвоню. Ну и пусть пять утра.

«Абонент не отвечает»

«Абонент не отвечает»

«Абонент не отвечает»

Глава восьмая. Матвей. Новый год, старый я

Посленовогодний офис пах шоколадом, мандаринами и перегаром.

Продажники, и в обычные дни самая шумная часть офиса, превышали все возможные пределы — у них на столах громоздились шуршащие пакеты с подарками от партнеров и контрагентов, которые все еще доставляли опоздавшие с прошлого года курьеры.

У ресепшена просто поставили стол, на котором возвышалась гигантская корзина, заполненная мандаринами — подгон от кого-то из крупных клиентов. На стойке же были разбросаны горки шоколадных конфет, которые подъедали не только гости, но и сотрудники.

Но все самое ценное складировалось в кабинете начальства.

На столе у Матвея балансировали стопки куда более дорого и роскошно упакованных коробок.

В принципе, состав