горели от насыпанной в носки горчицы пополам с перцем, залез на маркетплейсы и назаказывал всякой херни: шелковую пижаму, серьги, массажер матери. Отцу кроссовки, новый телек и лыжи.

Одноклассникам решил подарить телефоны.

Вспомнилось, как однажды обсуждали передачу по телеку про детдомовцев, которым спонсоры каждый год привозят последние айфоны и айпады, а они их разбивают через неделю.

Тогда жить в родном доме не всем казалось таким уж преимуществом. Айфон круче.

Выступить этаким Дедом Морозом, который принес подарки с двадцатилетним опозданием показалось прикольной идеей.

Потом додумался спросить у отца:

— Пап, чего матери подарить? Вот вообще без ограничений бюджета. О чем она мечтает?

— Шубу, — не задумываясь, ответил отец. — Говорит, всю жизнь прожила, а норковой шубы, как у нормальной женщины, никогда не было.

Задал тот же вопрос матери. Ее ответ удивил ее сильнее.

— В смысле — мотоцикл?! Отцу семьдесят с лишним! Какой мотоцикл? Ты что, разрешишь ему гонять?!

— Ну, а когда ж еще, если не сейчас? — спокойно ответила она. — Жизнь-то кончается.

Сделав заказы, Матвей выключил телефон и засунул в бардачок машины.

Неделю о нем не вспоминал, гуляя на чьей-то днюхе, на крестинах, колядуя с какими-то совершенно незнакомыми людьми, которые почему-то помнили о нем то, что он и сам забыл.

О том, что и кто остался в Москве, он в эти дни не думал. Совсем. Будто тот мир остался во сне, который уже к обеду вспоминаешь только смутными обрывками.

***

В Рождество собрались к классухе. По пути заехали наконец в приличный супермаркет, где Матвей собирался вновь сгрести подарочные корзины, чтобы не заморачиваться.

— Ты чего? — остановили его девчонки. — Там же просрочка одна!

И укатили с самой большой телегой.

А он остался в алкогольном отделе думать о том, когда вдруг стал называть их в своих мыслях «девчонками».

Глаза по-прежнему видели немолодых и не очень красивых теток — кто-то без зуба-другого, кто-то весом под сотню, кто-то с редеющими волосами. А изнутри уже прорвалось узнавание.

Дашка-цыганка, которая хвасталась, что в ней намешано сорок разных кровей. С годами стало ясно, что больше всего еврейской.

Олюшка, которая, по слухам, в одиннадцатом классе спала с ментовским генералом — а сейчас замужем за дальнобойщиком на десять лет младше.

Настенька, восторженная поэтесса, не от мира сего, которой обещали, что она станет легендой своего поколения — а стала многодетной матерью.

Общими силами рачительно собрали «хорошие, качественные продукты». Матвей удвоил количество упаковок, доложил туда нормального алкоголя, особенно напирая на коньяк.

Заплатил за все сам, отмахнувшись от «скидываемся по…»

Парни потом по одному подходили, совали купюры.

— Нехорошо, что ты один проставляешься.

— Забей, я это бабло наворовал, — кривился Матвей.

От этих честных порывов было еще мерзее. Ему были рады не потому, что «барин» приехал и всех накормил. А как будто по-настоящему. И позвали его с собой не ради деликатесов, а реально ради компании.

Хотелось крикнуть — вы что, идиоты?

Вы не помните, как я вас ненавидел?

Как ходил везде в одиночестве во всем черном и с перстнем-когтем, как гребаный принц-полукровка, выебывался на все деньги?

Как рассказывал, что задушил подушкой умирающую бабушку, чтобы получить свою комнату? И смотрел в глаза настоящей смерти, когда вы видели трупы только в кино?

Как заявлял гордо, что да, в свои восемнадцать все еще девственник, потому что — а с кем? С этими дешевыми шалавами?

У «этих шалав» уже были внуки, чьи фото они показывали классухе, которая умудрялась отличать младенцев между собой и ворковать:

— Как на бабушку похож! А у тебя, Демидова, точно на сынулю! Точнее, на отца его. Думаешь, никто не знал, от кого ты залетела тогда?

Матвей, когда ехал сюда в новогоднюю ночь, конечно, задумался, что по традиции надо бы загулять с какой-нибудь из неприступных королев класса. По традиции встреч одноклассников. Трахаться с ней в единственной гостинице города и жаловаться на жену, пока она одевается.

Но было не с кем. Вокруг — одни почтенные матери семейств, рассуждающие об аморальности современной культуры. У одной варикоз, у другой диабет, третья горстями по будильнику пьет таблетки, не признаваясь, от чего. И все выглядят, ну…

Как выглядят обычные сорокалетние женщины.

Он привык к другому.

Реально — не с кем. Если какая ровесница и осталась незамужней и свежей, из родного города она сбежала, как и он когда-то.

— Аленка в Москве в банке работает, знаешь? Не сталкивался с ней?

Только люди из провинциального города могут задать такой вопрос. Не сталкивался ли ты в пятнадцатимиллионной Москве с Аленой, которую последний раз видел, когда ей было семнадцать?

Да может даже и трахался, но как теперь узнать?

Вслух он ответил другое.

— Покажи фотку, что ли.

Фотку ему показали. На ней была хоть и ухоженная и вполне ничего себе дама, но совершенно незнакомая.

— А мы точно были знакомы?

— Да ты с ней на химии даже сидел! Не помнишь, что ли?

— Нет.

— Ну Воробьева! Она еще на экзамены пришла с фиолетовыми волосами! Чуть не вылетела из школы перед выпуском!

— Ребят, а я точно из вашей параллели?..

Они ржали так, будто он придумал лучшую шутку года.

— Лизу-то помнишь? Громову? Ты за ней бегал же!

Лизу он помнил. Светлые невесомые волосы, серые глаза за стеклами очков. У него потом был фетиш на очки, даже Леру заставлял надевать и трахал в них. Потом отпустило.

— В Лондоне сейчас! В каком-то рекламном агентстве. Молодец, умная.

— Маринка Гоголева замуж за турка вышла, умотала в какие-то турецкие ебеня, туда даже туристы не добираются. Говорят, ислам приняла!

Гоголеву не помнил. Но на общем фото класса вдруг узнал — да, точно. Сейчас кажется, что она чуть ли не самая красивая из всего выпуска, а тогда считалась серой мышкой.

Выходил покурить на мороз, чтобы передохнуть от духоты этих слишком теплых посиделок. Как будто провалился в чью-то чужую жизнь. Ему и в голову не могло прийти, что он окажется в такой компании не то что через двадцать — даже через пятьдесят лет после того, как бежал от мещанской и банальной жизни.

Возвращаясь, не стал включать свет в коридоре, снял ботинки, нашаривая гостевые тапочки, и вдруг почувствовал сначала запах лекарств и старости, а потом — объятия.

И поцелуй в щеку сухих губ. Он с трудом подавил порыв брезгливо вытереться, но решил по терпеть.

— Эх, Мотя, Мотя… — полушепотом сказала классуха. — Я так тобой горжусь, мой мальчик. Ты всегда был такой необычный, такой яркий. Нездешний. Я так рада,