казалось, едва двигались, и после долгого плавания наконец причалили к хатке. Голубка осторожно вылезла первой, и, передав ей ружьё и ветки, я привязал лодку к шесту хатки и выполз рядом с ней. Затем, стараясь делать как можно меньше движений, мы сделали из ивовых веток укрытие. Отсюда мы хорошо видели, что осталось от лосиной туши. Верхняя задняя нога была съедена почти полностью, та, что лежала на земле, была хорошо объедена. Все ребра были отгрызены или отломаны от позвоночника. Шея и голова были пока еще нетронутыми. Высокая трава вокруг туши была примята тяжелыми лапами.

Крыша хатки была очень неудобным местом для долгого наблюдения. Сидеть мы не могли, потому что нас было бы видно из-за нашего импровизированного укрытия. Приходилось лежать, при этом палки, торчащие их крыши, врезались в тело, что причиняло сильные мучения. Рядом конструкция была сделана получше – палки были уложены аккуратнее и обмазаны глиной, но через середину крыши должен был проходить воздух. Прижав туда лицо, можно было ощутить мускусный запах бобров и поток выходящего оттуда теплого воздуха. Время от времени мы могли слышать слабое, подобное плачу ребенка хныканье молодняка, когда они облепляли мать и отталкивали друг друга, чтобы добраться до молока. Входы в два или три прохода, ведущих к жилью, находились много глубже, у самого низа хатки, которая стояла на глубине, почти вдвое превышающей мой рост. Пол жилой части, как ты знаешь, всегда находится выше уровня воды. Мать-бобриха, её муж и несколько годовалых детей, которые без сомнения ещё жили с ними, уже начали собирать запасы на зиму; со всех сторон хатки лежали кучи свежих палок – осины, хлопкового дерева, ивы и березы. Как мудры эти бобры! Какой бы долгой и холодной не была зима, каким бы толстым не был лед, они никогда не голодают. Если он проголодался, он плывет к запасу палок, тащит одну в свой дом, обгладывает кору, а оставшуюся голую палку выкидывает.

Недолго мы пролежали на крыше хатки, когда из леса вышли три койота и пошли к туше. Похоже, что недавно они здесь уже были, потому что есть не хотели – они обнюхали мясо, лизнули, потом откусили по маленькому кусочку, а потом подошли к пруду и сделали несколько глотков воды – пить они хотели не больше, чем есть. Все три были старыми самцами. Их новая летняя шерсть заменяла старую зимнюю, которая линяла, и из-за этого выглядели они очень потрепанными. От воды они пошли назад к туше и откусили ещё по несколько кусков – они явно были не в себе, потому что в их желудки больше мяса не помещалось. Но оставлять его они не собирались; они отошли к кустам и легли. Один из них держал голову поднятой, а глаза открытыми, остальные уснули.

Потом появилось множество трех разных видов хищных птиц, которые живут в лесу, их становилось все больше и больше, они облепили всю тушу и галдели, отталкивая друг друга от самых лучших частей мяса. Шум, который они подняли, нам не понравился; было так громко, что мы едва не оглохли. Я шепнул моей почти-сестре, что это привлечёт к туше других хищников.Так и вышло – скоро появилась росомаха с поросшей короткой шерстью мордой, и стала рвать мясо с хриплым рычанием. Птицы взлетели на ветки и оттуда ругались на росомаху.

Койот-часовой разбудил остальных, и они все набросились на росомаху, словно собирались разорвать ее на части. Но когда они подбежали к ней, она, с оскаленными зубами и сморщенной мордой, сердито рявкнула них, и все трое отпрыгнули от неё на безопасное расстояние. Она рявкнула ещё два-три раза, вернулась к туше и продолжила свой пир. Койоты посмотрели друг на друга, осмелели и снова приблизились к росомахе, но она снова развернулась и они отошли на прежнее место, делая вид, что не замечают росомаху, но наблюдая за каждым её движением. Каждый откушенный росомахой кусок наполнял их гневом за утрату того, что они полагали своей законной едой. Но что они могли сделать? Ничего. Они не убегали от росомахи и не осмеливались на неё напасть. Они подняли к небу свои острые носы и пронзительно завизжали, жалуясь на несправедливость всем обитателям долины.

Идущая мимо пума услышала и их, и ругающихся птиц, и пришла посмотреть, что такое там происходит. Она только высунула голову из кустов, как койоты пошли своей дорогой, а росомаха своей, и исчезновение их было быстрее вспышки молнии. Пума посмотрела им вслед, прислушалась к топоту их лап, и затем медленно вышла к туше; её длинный хвост извивался, словно умирающая змея. Подойдя к туше, она внимательно осмотрелась по всем сторонам, в том числе и в нашем направлении. Ее большие желтые глаза ярко светились, но мы хорошо знали, что они лгут – она очень боится людей.

Удостоверившись, что никаких врагов рядом не было – тихий летний ветер дул в нашу сторону – она наклонила голову и обнюхала мясо, потом прошла вдоль туши и обнюхала её всю – от головы до копыт задних ног. Но она ничего не съела, даже не лизнула. Пумы редко едят мясо, которое они находят: они, кажется, предпочитают убивать свою добычу, и делают это достаточно легко. Они бесшумно подкрадываются поближе к оленю или лосю, прыгают ему на плечи и одним ударом вооруженных длинными зубами челюстей или передними лапами ломают ему шею. Но хотя пуме это мясобыло не нужно, она решила, что скоро оно ей понадобится, и стала прикрывать его тем, что могла поблизости найти – палками, упавшими ветками и сухой травой.

Голубка толкнула меня; мы посмотрели друг на друга и улыбнулись, и она шепнула:

– Какую глупость она делает!

– Да. Подожди, появятся медведи, и ты увидишь, как всё это полетит во все стороны, – ответил я.

Пума, должно быть, услышала меня. Во всяком случае, онастановилась и долго смотрела в нашем направлении, дергая головой и нюхая воздух. Потом она вдруг повернулась и посмотрела в кусты выше туши, и мы посмотрели туда же, потому что услышали сухой треск сломанной ветки, а потом ещё один. Потом мы увидели, как кусты заколебались, словно через них шло какое-то большое животное, и наконец из них показался большой медведь, сопровождаемый тремя медвежатами. Ошибки быть не могло: это была жена большого медведя. Когда она подошла к туше, пума, которая была с другой стороны от туши, ушла.

Медведица сперва её не заметила, но когда заметила, её шерсть поднялась дыбом, спина