Этот то ли отбился от стада, то ли мать погибла, и подсвинки разбрелись, выживая поодиночке.

В середине зимы повстречали медведя-шатуна. Это был старый самец, судя по сильно выпирающему гребню на голове, мелким, стертым зубам и легкому прихрамыванию сразу на все четыре лапы. Худой, ребра торчат и висит шкура. Из пасти слюни текут. Мои старые собаки встречались с медведями в горах Грузии, поэтому, подавая пример молодым, плотно обложили его, не вступая в схватку. Одни отвлекли его внимание, а остальные нападали сзади, хватая за ляжки и заставляя косолапого вертеться на месте, не давая ему убежать. Впрочем, он быстро выдохся. Медведь вертел головой с выпученными, налитыми яростью глазами, пытаясь уследить сразу за всеми собаками, бросался то на одну, то на другую, оставляя желтоватые капли крови на снегу, но с каждым разом движения становились все медленнее. Еще бы с полчаса — и салюки доконали бы его. Я тяжело ранил шатуна из лука двумя стрелами: первая попала в открытую пасть, и медведь, клацнув зубами, перекусил ее у оперения, а вторая — в шею сбоку и, судя по обильному кровотечению, порвала сонную артерию. Шатун еще минут пять сопротивлялся, пытался отогнать собак, пока совсем не ослабел. Я слез с коня и добил его копьем, вогнав в бок в районе сердца. Мне показалось, что медведь облегченно вздохнул, умирая. Собаки долго не могли успокоиться, продолжали рычать на труп, с которого разбегались блохи. Дай им волю, порвали бы его на клочья. Я приказал Афоне отогнать салюки, чтобы не нахватались пассажиров. Мех был плохой, грязный, поэтому шкуру снимать не имело смысла. Оставили мертвого медведя на корм мелким хищникам.

На обратном пути собаки по двое запрыгивали на крупы лошадей. Скорее, погреться, чем отдохнуть. Одной места не хватало, поэтому, замерзнув, сгоняла кого-нибудь. При этом не грызлись, не лаяли. Это было для них чем-то типа игры. Так по очереди и ехали.

Следующие несколько дней салюки не обращали внимания на зайцев и лис, искали медведей. Связываться с меньшей добычей им теперь западло. Гордыня утихла, когда ударили морозы градусов под тридцать и почти неделю дальше двора не выходили. Да и туда выбегали ненадолго, только чтобы навалять парящую кучу на белом снеге или окропить его желтой мочой. К таким холодам они не привыкли. Даже в горах Грузии было теплее. Я хотел пошить им жилетки, но передумал. Пусть привыкают потихоньку. Им здесь жить.

Кстати, на будущих щенков от двух моих сук уже очередь из покупателей. Собаки оказались уловистыми, а это для нынешних людей главное. Первый год ты кормишь собаку, а потом она всю свою жизнь будет кормить тебя. Может быть, именно мои салюки станут зачинателями породы русская борзая, которая должна появиться где-то в это время или немного позже.

3

10

В марте начало теплеть, и возобновились работы на строительстве дома и шхуны. Вторые шли быстрее. Может быть, еще и потому, что корабел Ганс Кляйн не обсуждал мои указания. Как я скажу, так и делал. Поразительная немецкая дисциплинированность. Первое время был просто тупым исполнителем, но по мере того, как начал вырисовываться корпус вполне себе мореходного и при этом красивого судна, как понял, что я не свихнувшийся богач, а прекрасно разбираюсь в кораблестроении, начал внимательно присматриваться и задавать вопросы, почему надо делать именно так. В нем проснулся профессионал, перенимающий опыт. Я объяснял. Когда работник понимает поставленную задачу, делает лучше.

— Где ты всему этому научился? — как-то поинтересовался он.

— Сперва в Венеции, потом в Константинополе, — соврал я.

Южноевропейцы сейчас считаются более продвинутыми, чем северяне, поэтому Ганс Кляйн поверил мне. Он никогда не побывает в тех краях и не поймет, что там познания в кораблестроении ненамного опередили те, которыми владел он до встречи со мной. Это несмотря на мои усилия в предыдущие эпохи. Люди должны сперва дозреть до новых идей. Так что прогрессорство — это для мечтателей, оторванных от жизни.

Строительство моего нового жилья шло тяжелее. Объектов было несколько. Главное строение находилось в центре, как здесь заведено. Это будет двухэтажный дом на высоком фундаменте с широким каменным крыльцом под навесом и лестницей с деревянными перилами. Окна все будут большими, стеклянными и с двумя рамами. Стекло для них изготовили из приготовленного мной состава, настолько прозрачное, что хозяин мастерской долго надоедал мне просьбами продать секрет.

— У тебя денег не хватит, — отбивался я. — Когда закончу с домом, сам организую стекольную мастерскую и буду зарабатывать на прозрачном стекле.

Видимо, чувак решил, что у моих работников выведает быстрее и намного дешевле, и отстал.

Со стороны улицы вырос каменный забор высотой три с половиной метра. Он нужен для защиты не столько от воров, сколько от пожаров. В нем двустворчатые ворота, чтобы могла заехать арба, запряженная парой волов, и отдельно калитка арочного типа. По бокам перед жилым домом располагались конюшня с сеновалом, сараи для телег и саней, инструментов, пушек, боеприпасов и пороха, а за ним, где места больше, и с четвертой стороны — дом для прислуги, дровяник, кладовые для разных продуктов, коровник, свинарник, птичник, два погреба, сухой и лёдник. В последний уже заложили в отсеки куски льда, выпиленные на озере и обильно обсыпанные мелкими опилками, чтобы медленнее таяли.

После этого я начал задумываться о приобретении земельной собственности недалеко от города. Моя семья, слуги, скот, птица — на все это требуется большое количество самых разных продуктов. Можно покупать, но лучше иметь свое, если ковыряться в земле будешь не сам. Я подумывал об этом еще зимой. В середине марта, когда пошло тепло и снег начал таять, Тимофей Юрьевич, с которым у меня сложились приятельские отношения, сообщил, что один из новгородских бояр Андрей Борецкий (по родовому имению Борки) продает две деревни, расположенные восточнее города.

— Достались ему за женой. Дохода мало приносят. Хочет вложить деньги в торговлю пушниной: закупать у чуди и продавать немецким купцам, — поведал мой приятель.

Видимо, именно этой информации мне и не хватало, чтобы начать действовать. Я узнал, что находятся деревни верстах в пятнадцати, и съездил на смотрины. В одной раньше было одиннадцать дворов, во второй — восемь, а теперь осталось девять и пять. Первая называлась Большой Мшагой, вторая — Малой Мшагой. Таких деревень здесь большинство. Только возле города попадаются дворов на тридцать-сорок и считаются большими. Живут бедные крестьяне, а других в маленьких деревнях нет, в