- Своих людей я услышал. А ты что думаешь? – спросил воевода.

- Выходить нельзя. – твердо ответил атаман. – Но выслушать ляхов стоит. Со стены крепостной. Может, потом животы от их предложений надорвем. Для народа веселье будет.

Тухачевский пригладил окладистую бороду:

- Быть по сему.

На стенах, казалось, собрались все до единого защитники крепости, а во внутреннем дворе все жители. Даже лошади смотрели наверх, где гудели людские голоса, задрав головы.

- Воевода! – разнеслось снизу-вверх.

Тухачевский шел впереди, за ним шла троица командиров. Народ расступался. Во взглядах людей читалось большое недоумение.

Под стеной с внешней стороны стояла пятерка шляхтичей и знаменосец с белым стягом.

- Zapraszamy Pana Wojewodę do rozmów z hetmanem Mahajło Kazimierzem Pacem. – закричал один из литовцев, как только увидел князя на стене. – Приглашаем воеводу на встречу с гетманом.

- А что ж он сам не пришел за говорить хочет? – прокричал Иван Большой. Он знал Паца.

Хитрый и умный гетман литовский успешно бился со шведами в Курляндии во время их вторжения в Польшу, и даже одержал уверенную победу. Бился под Шкловом, когда русские войска под командованием князя Черкасского почти дожали Раздивилла. Но более всего для Тухачевского было важным, что именно этот лях взял Вильно. Да он был не один, но именно он пожег все предместья и целый год изводил защитников голом и приступами. Защитники крепости сломались, дух их иссяк, и они сами себя прокляли, выдав воеводу Даниила Мышецкого, которого проклятые ляхи обезглавили. Царствия ему Небесного, жизнь за Родину отдал как мученик.

- Не пристало гетману под стены ходить. – улыбался в ответ на вопрос Тухачевского лях.

- Не пристало воеводе со стен спускаться. – прокричал в ответ Шапран.

- Либо здесь говорите, либо говорить нам не о чем. – твердо ответил Иван Большой.

- Хорошо. – склонил голову шляхтич. – Будь по-вашему, паны защитники.

Отряд развернулся и двинулся к литовскому лагерю, шагая по глубокому снегу.

- Вообще ничего не понятно. – потер лоб сотник.

- Что хотели… - скорее утвердительно пробормотал городовой казак.

- Да очередная ляшская хитрость. – махнул рукой Шапран и хохотнул. – Либо очередная ляшская дурость.

- Всем по своим местам! – пробасил воевода и народ быстро стал расползаться по стенам, башням и крепости. – Держать ухо в остро! Ждать приступ!

- Всем по местам! Не завай, ребята! – продублировали командиры. Воины начали двигаться еще быстрее.

Воевода понимал, что такая попытка переговоров не бывает просто так. Пац умел осаждать крепости. И вполне очевидно, что это мог быть отвлекающий маневр.

- Опять едут. – указал Шапран в сторону литовского лагеря.

Та же пятерка литовцев, но теперь с конным отрядом, белый стяг, но теперь верхом и с телегой или досками на колесах завешенной белой простыней.

- Это еще что? – себе под нос пробормотал Тухачевский.

- Пан воевода?! – прокричал шляхтич.

- Что еще? – ответил Иван Большой.

Телегу поставили на дыбы. Зачем еще?

- Пан гетман знал, что не захочешь ты идти на переговоры. – улыбался лях. - Знал, что крепость не сдашь. Поэтому отправил тебе causa finis belli. Вескую причину.

Шляхтич одним движением сорвал со стоящей телеги простыню и сердце воеводы замерло.

Сотник рядом грязно выругался.

- Это кто? – шепотом спросил Серго у городского товарища. Тот выглядел ошеломленным.

- Иван Меньшой… - ответил тот.

Шапран выругался еще грязнее.

Лицо воеводы стало белее снега, что сжимали его кулаки.

Брат не был изранен, но был связан. Во рту белел кусок тряпки. Как его поймать могли в окрестностях? Как он сам попался? Почему не бился насмерть?

- На вылазку? – предложил Серго. – Быстро выйдем, да порубаем всех.

- Не успеете. – одними губами произнес Тухачевский. – Может они на это и рассчитывают.

- Что делать? – спросил сотник.

Воевода ответил и шляхтичу и ему:

- Я своей рукой города не сдам даже ради братушки, ибо моя голова тот же час упадет. Всему роду нашему поруха будет и каждому защитнику здешнему. Государство Русское предать не могу!

Улыбка сошла с лица литовца:

- К страшной смерти брата приговариваешь. Твое упрямство обратиться в пытки страшные над этим бренным телом.

Иван Мельшой страшно замычал, задергался, словно уже в кострище.

Воевода сжал до боли зубы, сердце его разрывалось в груди. На глазах его выступили слезы, в голове страшно гудело:

- Крепись брат! – крикнул он вниз. – Богородица с тобой! Даже ради крови родной не могу клятву Господу данную нарушить. Не сдам крепость! Прости Ваня! Молится за тебя вечно буду и сам в пекло адское за это готов, но не сдам Рославль!

- Хватит! – заорал шляхтич и накинул простынь. – Последний ответ твой воевода? Что пану гетману передать?

- Крепость не сдам! – твердо ответил Тухачевский пылая очами.

- Катитесь в диаволу, слуги сатаны! – взвился Шапран. – Пока ваши головы на пики на не насадил!

Шляхтич слова заулыбался:

- Последний раз брата видел, воевода. А крепость мы и так возьмем! А вас, бунтовщиков, вырежем под корень!

- Собака! – плюнул за стену Серго. - Иди целуй пятки своего господина!

Отряд литовцев развернулся и отправился назад.

В крепости царила звенящая тишина. Все и всё словно замерло. Даже ветер стих.

- Воевода слово сказал! – вскричал Шапран. – Что рты разявили? По местам! Биться будем до конца!

- Любо! – поддержали его казаки.

- Ура!!! – вторили стрельцы.

- Урааа! – взревела вся крепость.

Все это слилось в победный клич, который долетел до ушей шляхтича-переговорщика. Тот скривился, но головы назад не повернул.

Воевода коротко кивнул Шапрану и в суматохе приготовлений, незамеченным вернулся к себе в покои.

Скорбно смотрели на Ивана Большого святые образа. Скорбно, но с пониманием. Посмотрел на свои руки воевода, они предательски дрожали. Первый раз за всю жизнь дрожали! Болела душа, обливалась слезами горькими. Тяжело опустился в кресло Тухачевский. Нельзя было давать слабину, но сейчас, когда никто не видел, силы его покинули. Знал Иван, что поступил по чести и совести, но лучше бы он свою жизнь отдал за крепость, а не судьбой брата распорядился. Возникли перед глазами воеводы пытки, какими поляки души православные привыкли мучать.

- Прости, братушка… - прошептал Тухачевский