закричать от злости, но он понимал: этим ничего не добиться. Стоило младшему коллеге высказать собственное мнение, как в ход шёл безотказный приём — напомнить, что тот ещё ничего не понимает.

Продолжать спор было бессмысленно.

В конце концов, за всё, что делает Хармсен, отвечать придётся ему самому.

Йохен твёрдо решил, что ещё этим вечером начнёт писать личный отчёт. Пока он никому его не покажет, но напишет обязательно.

Дверь им открыла Мартина Вагенер и смерила обоих таким взглядом, будто они явились, обвешавшись звериными потрохами.

— Что вам опять нужно? — процедила она. — Вы теперь решили навещать нас каждое утро?

— Мы хотели бы поговорить с господином Альтмайером, — сказал Йохен, стараясь опередить Хармсена, пока тот не начал, как обычно, с грома и молний.

— Его нет, — сухо ответила она.

— А госпожа Шёнборн?

— Тоже нет. И чтобы сразу со всеми покончить: моего мужа тоже нет. Все ушли. Я-то надеялась, что наконец побуду в тишине.

— Где они?

Она закатила глаза.

— Не знаю. И, если честно, мне совершенно всё равно.

Даже Йохена начинала раздражать её манера держаться.

— Но вы же, наверное, знаете, где ваш муж?

— Нет, не знаю. Когда я встала, его уже не было. И записки он мне не оставил — ни о том, какая прекрасная была ночь, ни о том, куда отправился потом.

— Вы знаете, когда господин Альтмайер ушёл из дома? — спросил Хармсен.

Она тряхнула головой с таким видом, будто не могла поверить, что ей задают настолько глупый вопрос.

— Я только что сказала: понятия не имею. Сколько раз вы ещё собираетесь спрашивать одно и то же?

— Столько, сколько понадобится, чтобы услышать от вас внятный ответ.

Голос Хармсена стал жёстче и громче.

— А если хотите, можем продолжить разговор в оперативном центре. Хоть ближайшие несколько часов.

— Ещё один вопрос о вашем муже, — вмешался Йохен. — Вы уверены, что в последние ночи он всё время был рядом с вами?

— Да, уверена.

— А если вы просто не заметили, что он вставал? Такое возможно.

— Нет, невозможно. Я всегда замечаю, когда он встаёт.

— Почти всегда?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Почему «почти»? Я сказала: всегда.

— Кроме сегодняшнего утра. Сегодня, по вашим же словам, вы этого не заметили.

— Пойдёмте, — бросил Хармсен, уже отворачиваясь.

Но Йохен не собирался прерывать разговор.

— И всё-таки — вы уверены?

Она чуть склонила голову набок.

— У вас что, проблемы со слухом?

— Вопрос в том, нет ли их у вас. Или вы просто не хотите отвечать?

Она снова покачала головой.

— Хорошо. Да, я совершенно уверена. Мой муж не вставал с постели ни этой ночью, ни в одну из ночей убийств. Но теперь у меня тоже вопрос: чем были связаны мужчины, убитые на пляже?

Йохен увидел, как Хармсен едва заметно вздрогнул.

— Что? Зачем вам это?

— Просто интересно.

— Из любопытства сведения по текущему расследованию мы не разглашаем.

— Как хотите. Ах да, кстати: прошлой ночью кто-то был возле дома. Вот этим вам и стоило бы заняться. Пользы, пожалуй, было бы больше, чем от ваших бесконечных визитов сюда с допросами Михаэля Альтмайера.

— Когда это было? — спросил Хармсен.

По его тону было ясно: ответ его занимал не слишком.

— Вчера вечером. Снаружи что-то загрохотало. Будто что-то опрокинули. Эти два героя вышли посмотреть, но ничего не нашли. А кто-то там был. Может, тот тип из соседнего дома. Вот его и донимайте, а не меня.

Хармсен окончательно развернулся и зашагал прочь. Йохену оставалось только идти следом.

Когда они сели в машину, Хармсен прорычал:

— Что это ещё было за спектакль с Вагенером? К чему этот вопрос — был ли он дома в последние ночи?

— Не могу поверить, что вы и правда этого не заметили. С вашим-то опытом.

— Чего именно?

— Того, что каждая улика, с помощью которой вы любой ценой пытаетесь прижать Альтмайера, с тем же успехом может указывать и на Вагенера. Если, конечно, вообще захотеть это увидеть.

— Чушь. Вагенер тут ни при чём.

— Потому что вы этого не хотите?

— Нет. Потому что я уверен.

— Ну раз вы уверены, значит, всё в порядке. Тогда можно и не обращать внимания на такую мелочь, как то, что госпожа Вагенер якобы всегда замечает, когда её муж встаёт. Всегда — кроме сегодняшнего утра. Вам это не кажется странным?

— Нет. Мне кажется, это вы из кожи вон лезете, лишь бы выгородить Альтмайера. А я вам говорю: этот тип нечист.

Не сдержавшись, Йохен с силой ударил ладонью по крышке бардачка.

— Да чёрт возьми, что именно делает вас таким уверенным? Те жалкие улики, которые у нас есть, могли просто подбросить. Бумажник на пляже. Серёжка на куртке Альтмайера — якобы принадлежавшая жертве, пока не выяснилось, что она принадлежит его сожительнице. И меня это нисколько не удивляет. Господи. Человек, способный провернуть такой изощрённый план, вряд ли станет цепляться рукавом за серёжку собственной жертвы.

— Вам ещё многому предстоит научиться, коллега, — с презрительной усмешкой ответил Хармсен. — Именно преступники, вообразившие себя особенно умными, и допускают самые глупые ошибки. Слишком уж уверены в собственной хитрости — и в какой-то момент становятся небрежны. У нас куда больше улик против Альтмайера, чем бывало во многих других делах.

Он помолчал секунду, затем добавил:

— А что до серёжки — я не верю, что она и правда принадлежит его подружке. Не знаю, как они это провернули, но она его покрывает.

— Что? И как, по-вашему, ей это удалось? Вы бы хоть сами себя послушали.

Хармсен презрительно хмыкнул.

— Вот именно. Вместо того чтобы помочь мне вывести этого ублюдка на чистую воду, вы что делаете? Ведётесь на его телячьи глаза и на то, что он живёт до смешного обычной, скучной жизнью. С маленькой, скучной, до тошноты нормальной подружкой. С приятелем-простофилей и его невыносимой женой. А моё чутьё буквально говорит, что это он. Тот самый мерзавец, которого мы ищем.

— Он от меня не уйдёт. Я его достану. Так или иначе.

— Потому что вам так подсказывает чутьё. Что ж, впечатляющий образец добротной следственной работы опытного криминалиста.

— Именно. Только опыт и рождает такое чутьё. Но вам этого пока