наконец вернулся и открыл дверь, он покачал головой.

— Ничего. И, похоже, ничего не опрокинуто.

— Или успели поднять, прежде чем уйти, — добавил Андреас. — Во всяком случае, сегодня ночью нужно особенно тщательно проверить, заперты ли все окна и двери.

— Это уже по-настоящему жутко. Признаюсь, мне страшно.

Юлия потерла ладонями плечи.

— Если вспомнить, что здесь произошло, и что тот тип до сих пор на свободе. И оба раза он выбирал пары.

— Да, но нас четверо, — попытался успокоить ее Михаэль.

— Да. Две пары. Надо же человеку как-то повышать ставки, — заметила Мартина. Это были ее первые слова за долгое время.

Андреас пренебрежительно махнул рукой.

— Одолеть двух мужчин и двух женщин — даже для психопата это, пожалуй, чересчур.

Они снова сели за стол, но есть уже никому не хотелось.

— А может, это наш сосед опять пытался сделать снимок через окно, — вслух предположил Андреас, задумчиво глядя на бокал с вином.

Михаэль кивнул.

— Мысль не такая уж нелепая. Теперь я от этого типа чего угодно жду. Но одно ясно: кто-то действительно ходил вокруг дома.

Юлии больше всего хотелось придвинуться к Михаэлю еще ближе.

После этого грохота, после того как опасность вдруг обрела почти осязаемую близость, ей стало по-настоящему страшно. Это было совсем не то чувство, что тревога за Михаэля из-за идиотских подозрений Хармсена. Это был голый страх за собственную жизнь.

Убийца, возможно, только что был совсем рядом, в нескольких шагах от дома. Наблюдал ли он за ними через окно? Следил? Прикидывал, как лучше всего с ними расправиться?

Мысль о том, что Андреас может быть связан с убийствами, теперь, на фоне возможной близости настоящего преступника, вдруг показалась ей настолько надуманной, что она мысленно покачала головой, поражаясь самой себе: как она вообще могла это допустить?

Теперь, когда убийца, возможно, был где-то рядом. Совсем близко. И, быть может, знал их.

Юлия сделала большой глоток вина и отодвинула бокал.

Но, вопреки обыкновению, вино ее не согрело. Напротив — от него ее пробрал озноб.

ГЛАВА 40

Утром они вместе позавтракали в маленьком пляжном отеле.

Бенно вызвался кормить всю следственную группу, а в это время года такой заказ означал для него весьма кстати пришедшийся дополнительный заработок.

После завтрака они отправились в оперативный штаб, где Йохен, как и некоторые его коллеги, разбирал сообщения, поступавшие от населения.

Часть пришла от жителей Норддорфа и Небеля, остальные — со всех концов Германии. Даже в Мюнхене кто-то услышал в пивной, как некий мужчина хвастался, будто это он совершил преступления на Амруме.

Разумеется, приходилось проверять и такие сигналы, хотя исход почти всегда был предсказуем: ничего.

Хармсен то и дело выходил из кабинета, совещался с коллегами, отдавал распоряжения и отправлял группы проверять сведения, полученные из Норддорфа и Небеля.

Подолгу он стоял рядом с сотрудницей, отвечавшей исключительно за запросы прессы. Её телефон не умолкал весь день: едва заканчивался один разговор, как тут же начинался другой.

Ближе к полудню Йохена вырвали из сосредоточенности громкие, возбуждённые голоса из соседней комнаты.

Он с готовностью ухватился за повод сделать передышку, вышел из кабинета и пошёл размять ноги.

Шум доносился из комнаты через одну, где сидели Зеебальд и Кнеппер. У двери, багровый от злости, стоял Бенно Бриске.

— Да займитесь же наконец этим ублюдком! — рявкнул он на Зеебальда.

— Что здесь происходит?

Зеебальд отмахнулся.

— Да Бенно решил, что…

— Этот тип фотографировал на пляже парочку, — перебил его Бриске и повернулся к Йохену. — Я сам видел. Прятался в дюнах, мерзкий извращенец. Небось ещё и дрочил там.

— Подождите. Кто? О ком речь?

— Об Удо Фельдмане.

Бриске так разгорячился, что у него перехватывало дыхание.

— Эта похотливая мразь. Я хочу, чтобы вы этим занялись.

Зеебальд покачал головой.

— Потише, Бенно. Может, ты так бесишься потому, что летом Фельдман дважды на тебя писал? За нарушение тишины и за мошенничество? За то, что ты не долил ему пиво до отметки?

Бриске резко повернулся к нему.

— Ты что, совсем охренел? На пляже убивают парочки, а этот ублюдок валяется в дюнах и снимает целующихся людей. Даже я, хозяин кабака, вижу тут связь. Что с вами вообще такое? Вам что, не надо его брать?

— Мы, разумеется, проверим эту информацию, — ровно сказал Йохен. — И займёмся этим немедленно. А теперь возвращайтесь в свой отель и занимайтесь гостями.

— Но потом вы мне скажете, как этот гад отреагировал.

— Нет, не скажем. Мы не сообщаем частным лицам сведения о ходе расследования. Спасибо за информацию. А теперь, пожалуйста, ступайте.

Бриске что-то неразборчиво пробурчал, но после последнего взгляда в сторону Кнеппера всё же вышел.

— Он ненавидит Фельдмана как чуму с тех пор, как тот на него донёс, — пояснил Зеебальд. — Я бы не стал придавать этому слишком большое значение.

— И всё же в одном он прав: если на пляже убивают пары, а кто-то тайком снимает там обнимающуюся парочку, это как минимум заслуживает проверки.

— Конечно. Я только хотел, чтобы вы понимали, откуда у Бенно такая ярость к Фельдману.

— А раньше из-за его привычки всё и всех фотографировать уже были проблемы?

— Проблемы — это, пожалуй, слишком громко сказано.

Зеебальд поднялся и прислонился к подоконнику.

— Фельдман вечно таскается с камерой, снимает всё и всех подряд. Уже были жалобы от людей, которые не хотели, чтобы их фотографировали без спроса.

Йохен почувствовал разочарование. До сих пор он был о Зеебальде куда лучшего мнения.

— И вы не сочли, что при обстоятельствах, при которых погибли жертвы, это может быть для нас важно?

Зеебальд поджал губы.

— Должен признать: я не увидел здесь никакой связи.

— Жаль.

Йохен отвернулся и вернулся в кабинет.

Хармсена там по-прежнему не было, и Йохен отправился на поиски. Через несколько минут выяснилось, что тот уже покинул оперативный штаб, и Йохен ему позвонил.

Хармсен ответил после третьего гудка.

Судя по всему, он находился на улице: шум ветра почти заглушал его голос.

— Где вы? — крикнул Йохен. — Можете говорить громче? Я вас почти не слышу.

— На пляже. Что стряслось?

Йохен рассказал о визите Бенно в штаб и закончил тем, что, по-видимому, стоило бы наведаться к Фельдману.

Хармсен сказал, что скоро будет, и повесил трубку.