class="p1">Взгляд Дамерова опустился на столешницу и словно застыл на ней.

— Да. Ошибался.

Юлия почувствовала, что невольно коснулась болезненной темы, и не была уверена, стоит ли продолжать.

— Я ошибся, и эта ошибка стоила человеку жизни. Поэтому я и ушел с работы. После этого я уже не смог бы подписать заключение о том, что кто-то больше не представляет опасности.

— Тебя уволили?

Дамеров коротко усмехнулся, без тени веселья.

— Нет. Я ушел сам. Нужно уметь признавать свое поражение и отвечать за него. Я это сделал.

Он слегка наклонился к ней.

— Но время от времени я по-прежнему охотно слушаю, пытаюсь понять и, если возможно, помочь. Давай еще немного поговорим о тебе.

— Обо мне? Лучше бы мы вообще не соглашались на эту поездку.

— Да, думаю, последние дни дались тебе тяжело. Если хочешь, просто позволь себе немного расслабиться. Скажи вслух все, что тебя мучает. Я буду слушать и не стану ничего комментировать.

Юлия сделала еще глоток и поступила так, как он предложил. И чем больше она рассказывала — об Андреасе, Мартине, Михаэле, — тем легче ей становилось говорить.

Дамеров сдержал слово. Не перебивал, не задавал лишних вопросов, не вставлял замечаний. Просто слушал.

Когда ее бокал опустел, он придвинулся ближе и снова налил вина. На прежнее место уже не вернулся — так и остался рядом.

Юлия чувствовала, как тяжесть, не отпускавшая ее все эти дни, понемногу отступает. Как же хорошо было наконец выговориться, выпустить наружу все, что копилось внутри.

В какой-то момент она прислонила голову к его плечу. Жест получился естественным, почти непроизвольным, и в этой близости было что-то успокаивающее, почти домашнее.

Что тело Дамерова напряглось, она поняла лишь тогда, когда почувствовала его руку у себя на спине, а ладонь — на талии. В ту же секунду ощущение защищенности исчезло, уступив место ясному пониманию: она сама, пусть и невольно, создала двусмысленную ситуацию.

Юлия подалась вперед и поднялась.

— Думаю, мне пора.

Адам тотчас поднял обе руки.

— Нет, пожалуйста… Прости, если я перешел границу. Уверяю тебя, я не хотел этого. Я не вкладывал в этот жест ничего такого.

— Все в порядке. Мне правда нужно возвращаться. Они ведь не знают, где я. Михаэль, наверное, уже беспокоится.

Дамеров тоже встал и остановился прямо перед ней.

— Юлия, я ведь знаю, что у тебя есть близкий человек, — мягко сказал он. — Поверь, я никогда не сделал бы ничего, что поставило бы тебя перед мучительным выбором. Ты слишком мне дорога. То, что только что произошло, было дружеским жестом, о последствиях которого я, признаюсь, не подумал. Это было неправильно: я подошел слишком близко. Прости.

Юлия ему поверила. Возможно, просто потому, что ей очень хотелось поверить.

— Все правда в порядке. Ничего страшного не случилось. И потом… я и сама это допустила. А ухожу я действительно потому, что уже поздно.

Дамеров улыбнулся ей — тепло, чуть виновато.

— Хорошо. Тогда я тебя провожу.

Когда они остановились у двери, прощаясь, он сказал:

— Можно, я скажу тебе еще кое-что? Надеюсь, ты не поймешь меня неправильно.

— Да, — ответила она, втайне желая, чтобы это оказалось чем-нибудь совершенно безобидным.

— Ничего подобного я больше себе не позволю. Но должен признаться: те несколько секунд были мне приятны.

ГЛАВА 36

Он сидит в дюнах и смотрит на море. Оно отступило и рокочет далеко внизу, словно скованное цепями чудовище, готовое вновь погрести сушу под своей тяжестью, едва его отпустят.

Он поднимается и идет вперед. К чудовищу, затаившемуся вдали. К тому самому, что уже дважды сослужило ему службу.

Он думает о двух Джонах.

О мужчинах. О том, что их реакции он почти всегда способен предугадать. Более того, он умеет распознавать и разбирать мужские поступки в ту самую секунду, когда они совершаются. Потому что знает, что движет мужчинами, и нередко сам испытывает то же, что и они. Хотя порой — нет.

Потому что он другой. И знает это. Да, генетически он мужчина. Но более совершенный образец этого вида. Реакцию второго Джона он не смог предвидеть лишь потому, что ничего не знал о его рабской набожности. Но стоило тому начать молиться — и он стал для него открытой книгой.

Он думает о Джейн. О женщинах.

Их гораздо труднее понять. Порой — невозможно. Даже ему.

Вот почему все его прежние попытки оказались столь мало результативными. Усилия, которые он до сих пор прилагал, несоизмеримы с теми скудными итогами, что он получил. Лишь игра, которую он параллельно ведет с полицией, слегка его забавляет.

Но и она не способна перевесить поражение. Нисколько.

Его попытки не дают нужного результата. Все срабатывает не так, как должно. А неудача невозможна. Что-либо идет не так лишь в том случае, если он сам этого хочет. Потому что так необходимо. Потому что этого требует его роль обычного, ничем не примечательного гражданина. Иного быть не может. Иного быть не должно.

Он подходит ближе к воде. Он зол.

Мысль об этой злости лишь сильнее ее раздувает. Доводит его до исступления. Позволяет темной буре беспрепятственно бушевать в его сознании.

Прямо перед ним на влажном песке приподнялся краб, выставив клешни. Он наклоняется, хватает его сзади за панцирь и поднимает. Подносит к самому лицу, вглядывается в глаза на тонких стебельках.

Клешни угрожающе раскрываются и смыкаются.

Он опускает руку, перехватывает обе клешни и резким движением рвет их в стороны. Не удостоив существо больше ни единым взглядом, небрежно швыряет обе части на песок и идет дальше.

У самой кромки воды он останавливается. Так, чтобы море не касалось его обуви. Пока не начинает касаться.

Прилив. Вода возвращается. Скоро она дойдет до деревянных свай.

Следующую попытку придется изменить еще радикальнее. И он уже знает как. Он введет в игру новый элемент — такой, что не только повысит вероятность успеха, но и с беспощадной наглядностью продемонстрирует полиции его превосходство.

И все же радости он не испытывает. Слишком яростно бушует в нем гнев.

Он запрокидывает голову и смотрит на серые нагромождения облаков. Мысленно меняет их очертания, пока они не превращаются в дьявольские морды.

А затем выкрикивает свою ярость в открытое море. В собственных ушах этот крик звучит как волчий вой.

ГЛАВА 37

— Каждый может ошибиться.

Хармсен упрямо смотрел на дорогу.

— Да, разумеется.