Но случалось ли вам совершать по-настоящему серьёзные ошибки? Что-то вроде того, что вы раскопали о Дамерове? Ошибки, за которыми тянулись тяжёлые последствия?

Хармсен покосился на него.

— Это не ваше дело.

— А я считаю, моё. Мы всё-таки напарники. И если уж речь зашла о доверии, мне бы хотелось, чтобы впредь вы ставили меня в известность о результатах своих проверок. Особенно если потом мы собираемся допрашивать этого человека. Когда вы вообще успели этим заняться?

— Пока вы разыгрывали душеспасительную сцену с тем несостоявшимся деревенским полицейским. По крайней мере, один из нас в это время был занят делом. А что до информации — не сомневайтесь, всё важное вы узнаете.

Йохен мог бы ответить многое.

Например, что очень удобно самому решать, что важно, а что нет. Или что портить отношения с местными коллегами — не лучшая тактика.

Но он сдержался и сказал только:

— С человеком, который мне не доверяет, работать трудно.

Хармсен промолчал.

— Но работа — не всё. Это вы сами мне сказали. И всё же своё дело я буду делать так хорошо, как только смогу. Даже если вы станете мне мешать.

Это прозвучало жёстко, но Хармсен и бровью не повёл. Только сильнее вдавил педаль газа.

Йохен сжал правую руку в кулак. Хармсен игнорировал его с такой ровной, почти демонстративной невозмутимостью, что это уже граничило с хамством.

Йохена было нелегко вывести из себя. Но если это всё же случалось, ему необходимо было выплеснуть злость.

— Теперь я понимаю, почему вы не хотите говорить о своих ошибках. Потому что и сами начинаете догадываться: сейчас вы опять готовы её совершить. И снова — за чужой счёт.

Пальцы Хармсена так вцепились в руль, что костяшки побелели.

— Закройте свой чёртов рот.

Йохен понял, что продолжать бессмысленно. От Хармсена он ничего не добьётся.

Он смотрел в окно и пытался понять, куда они едут. Вернее, куда несутся. Во всяком случае, это была не дорога к оперативному штабу, а выезд из Норддорфа.

Если Хармсен и теперь поставит меня перед фактом, я всё-таки позвоню во Фленсбург.

Примерно в двух километрах за окраиной Хармсен свернул с шоссе на песчаную стоянку, резко затормозил и заглушил двигатель.

Распахнув дверцу, он вышел из машины, не сказав ни слова о том, что собирается делать. Сделал два шага, сунул руки в карманы куртки и замер.

Через некоторое время Йохен тоже выбрался наружу.

— Что мы здесь делаем?

Хармсен ответил не сразу. Его голос прозвучал тихо — и от этого особенно опасно.

— Значит, вы и впрямь хотите это знать?

Йохен нахмурился.

— Что именно?

— Хотите услышать мою исповедь. Вам не терпится узнать, какие ошибки я совершал, — разумеется, исключительно для того, чтобы убедиться, что я вам доверяю.

С каждым словом он говорил всё громче.

— Что ж, Дидрихсен, тогда слушайте внимательно. История занятная. Должна удовлетворить ваше любопытство.

— Это вовсе не из любопытства…

Хармсен оборвал его резким взглядом и коротким жестом руки.

— Я сказал: слушайте. То есть откройте уши и держите рот закрытым. Ясно?

Йохен скрестил руки на груди.

Это в последний раз, — поклялся он себе. Последний раз я позволяю этому ублюдку так с собой обращаться.

— Это было шесть лет назад, — начал Хармсен. — Тогда я ещё служил в Ганновере. Серия убийств. Этот тип убил четырёх женщин. Все как на подбор: тёмноволосые, стройные, красивые. Он насиловал их, а потом вспарывал от пупка до подбородка.

— Мы довольно быстро вышли на горячий след, который привёл к сыну одного депутата ландтага. Его видели на двух местах преступления. Оба свидетеля уверенно опознали его на очной ставке. Алиби на время убийств у него были тоньше папиросной бумаги. Любой дурак понял бы, что это враньё.

— Я допрашивал его. Я знал, что это он. И всё же обходился с ним как в лайковых перчатках — потому что мне заранее дали понять: дело крайне щекотливое, действовать надо предельно осторожно.

Хармсен замолчал. Йохен чувствовал, как тяжело ему даются воспоминания.

— В какой-то момент дверь допросной распахнулась, и внутрь влетел мой начальник — вместе с господином депутатом и двумя адвокатами. Эту мелкую мразь отпустили. Проходя мимо, он рассмеялся мне в лицо.

— Меня немедленно отстранили от дела. А когда вся эта свора наконец убралась, начальник сказал, что не мог поступить иначе: иначе слетела бы не только моя голова, но и его.

Хармсен снова умолк.

Йохену казалось, что нужно что-то сказать, но, прежде чем он успел подобрать слова, Хармсен продолжил:

— Некоторое время я просто бесцельно колесил по городу. Потом зашёл в бар и выпил несколько кружек пива. Под вечер поехал домой. К жене. И к нашему четырёхлетнему сыну.

Сын.

То, как Хармсен произнёс это слово, заставило Йохена внутренне сжаться.

— Эта мразь уже побывала у меня дома. Сразу после того, как нам пришлось его отпустить. Наверное, хотел наглядно показать мне моё бессилие. Он несколько раз изнасиловал мою жену и едва не задушил её. Видимо, решил, что она мертва. Когда я вошёл в дом, я подумал то же самое.

Снова пауза. Десять секунд. Пятнадцать.

Йохен не решался даже пошевелиться.

— Нашего сына он запер в соседней комнате. Всё это время мальчик кричал не переставая. Только после того, как врач скорой сделал ему укол успокоительного, он затих. На следующий день начал кричать снова. Он никому не позволял к себе прикоснуться. Даже мне.

Хармсен достал из кармана сигареты и закурил.

— Подозреваемого видели. Не моя жена — на нём была маска, — но его заметили на нашей улице именно в то время, когда всё произошло. И у него опять нашлось алиби. На этот раз его прикрыла мать. Взяли его только после того, как он убил ещё двух женщин.

Хармсен повернулся к Йохену и посмотрел прямо на него. Лицо его казалось ещё жёстче и резче, чем обычно.

— С тех пор я никому не позволяю осаживать меня, если у меня есть подозрение. И да — лайковые перчатки я давно снял.

— Если бы тогда я не прогнулся и вёл допрос так, как считал нужным, этот выродок признался бы уже через час. Тогда мой брак не распался бы: жена так и не смогла простить мне, что я отпустил его. И мой сын…

Он покачал головой, не договорив.

Прежде чем Йохен