с усмешкой взглянув сперва на Юлию, потом на Мартину. — И, судя по тому, что мы только что услышали от тебя об Андреасе, ты, похоже, тоже.

Краска на лице Мартины стала ещё гуще.

— Пойду собирать вещи. Наслаждайся тюрьмой.

Широким шагом она вышла из комнаты и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Оба мужчины уставились на закрытую дверь, а Юлия продолжала смотреть на Михаэля. После визита Меннинга он словно переменился. То, как он только что держался с Мартиной, напомнило ей о лучших временах.

Впрочем, такие перепады настроения были ей слишком хорошо знакомы. В каком-то смысле он и правда напоминал ребёнка, способного за считаные секунды перейти от восторга к глубокой подавленности — и обратно.

Похоже, Меннинг сумел вселить в Михаэля надежду на то, что в конце концов всё ещё может закончиться хорошо, и именно это вызвало такую резкую перемену. Юлия надеялась лишь на то, что он не даст этой надежде слишком увлечь себя. И ещё — что обещания Меннинга действительно чего-то стоят.

— Как ты думаешь, она и правда уедет? — спросила она Андреаса.

Тот пожал плечами.

— Понятия не имею. Я уже давно не могу предсказать, что сделает моя жена. Она очень изменилась. И, Михаэль… я хочу, чтобы ты знал: всё, что наговорила Мартина, касается только её самой. Я думаю иначе и совершенно убеждён, что ты не имеешь никакого отношения к этой чудовищной истории.

— Всё в порядке. При нынешнем положении дел Мартину, скорее всего, всё равно развернут уже у парома. Хармсен запретил покидать остров только мне, но после второго убийства я бы не удивился, если пока вообще никого не выпустят. Но скажи честно: как ты вообще с ней живёшь?

Андреас коротко, по-собачьи рассмеялся.

— Хороший вопрос. И знаешь что? Я не могу на него ответить. Похоже, в этом отношении тебе повезло больше, чем мне.

— Да, пожалуй. Юлия никогда не стала бы говорить обо мне так пренебрежительно, как Мартина только что говорила о тебе. Она всегда на моей стороне. Настоящая удача.

Сперва Юлию лишь удивило, что они говорят о ней так, будто её здесь нет. Но почти сразу она почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Послушай, — бодро продолжил Андреас, — а у меня отличная мысль. Может, махнёмся на день-другой? Тогда ты ещё больше оценишь то, что у тебя есть, а я хотя бы ненадолго смогу насладиться иллюзией счастливого брака.

Юлия ошеломлённо уставилась на Михаэля. Ну уж теперь-то он точно осадит Андреаса. Такую бесцеремонность нельзя было оставлять без ответа — и уж тем более по отношению к ней.

Но вместо этого Михаэль только усмехнулся.

— Нет уж. Я, пожалуй, оставлю себе свою Юлию.

Этого было достаточно. Юлия вскочила и упёрла руки в бока.

— Вы оба что, совсем рехнулись? Вы вообще замечаете, что я сижу рядом, пока вы обсуждаете меня так, будто я футбольная карточка, которой можно обменяться?

Потом она повернулась к Михаэлю.

— Таким я тебя ещё не знала. И, честно говоря, совершенно не хочу узнавать.

— Юлия, пожалуйста, ты всё не так поняла.

— Не так поняла? Тогда я скажу тебе кое-что совершенно ясно: я зла. Очень зла. И ты вполне можешь подумать о том, что я сейчас почувствовала. А теперь мне нужно выйти. Мне нужен воздух.

Когда она уже выходила, до неё донёсся голос Андреаса:

— Юлия, ну останься. Мы же не могли знать, что ты сегодня такая ранимая.

— Идиот, — зло бросила она, уже оказавшись снаружи.

Она обошла дом, прошла по деревянному настилу к пляжу. Сердито вонзала ноги в рыхлый песок, тихо ругаясь себе под нос.

Это было уже чересчур. Всё — чересчур. Дурацкая болтовня Мартины. Раздражающие заверения и показная солидарность Андреаса. И — впервые за долгое время — сам Михаэль тоже.

Вероятно, его странное поведение было связано с тем исключительным положением, в котором он оказался. В котором оказались они оба. Но даже это не давало ему права говорить о ней — пусть и в шутку — как о предмете, которым можно обменяться.

Может быть, Андреас и был прав, назвав её ранимой. Но сейчас это не имело никакого значения. Она злилась так, как не злилась уже очень давно, и ей необходимо было где-то выплеснуть эту ярость.

В отличие от прошлого раза, когда она одна шла вдоль берега, теперь она точно знала, куда направляется.

Она надеялась, что Адам Дамеров дома.

ГЛАВА 34

Йохен воспользовался минутами одиночества, чтобы подольше поговорить с Даниэлой. Он уединился во временном кабинете в оперативном штабе, откинулся на спинку стула и положил ноги на стол.

Сначала они говорили о деле. Даниэле хотелось знать как можно больше, и Йохен рассказал всё, что, по его мнению, мог сказать без ущерба для расследования. О таких подробностях, как перерезанное горло убитого, он умолчал, как и об именах причастных.

Альтмайера он упомянул лишь как человека, которого подозревал Хармсен. Вскользь заметил и то, что сам всё меньше верит в его вину. О напряжении между собой и Хармсеном Йохен говорить не стал. Когда-нибудь он непременно об этом расскажет — но не по телефону.

Очень скоро разговор свернул к личному. К тому, как сильно они скучают друг по другу. Как ждут встречи.

— Разве не странно, что сильнее всего тянет к человеку именно тогда, когда он недосягаем?

Йохен тихо рассмеялся.

— Но это же совершенно естественно. Только тогда и понимаешь по-настоящему, насколько всё пусто без другого.

— Здесь сейчас очень пусто. До жути.

— Да, понимаю. У меня точно так же. Мне тебя не хватает. Так сильно, что уже больно.

— Мне, к сожалению, пора возвращаться к работе. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

— Насколько сильно?

— Придумай сама… И всё равно получится меньше.

— Хорошо. Пока.

— Пока.

Йохен положил телефон на стол и ещё несколько секунд сидел неподвижно, стараясь как можно дольше удержать тёплое, светлое чувство, разлившееся по телу.

— Давно вы знакомы?

Это был Хармсен.

Йохен тут же убрал ноги со стола и выпрямился в кресле.

— И давно вы здесь стоите? Подслушивали?

— Я услышал конец разговора. Нет, не подслушивал. Просто не хотел вам мешать.

Хармсен — и не хотел мешать? И сам вопрос — как давно он знает Даниэлу…

— Мы знакомы два года.

Хармсен бросил