бывают. Вы ведь, наверное, многих знаете. Может, в последнее время вам что-нибудь бросилось в глаза? Что-нибудь странное?

Меннинг пожал плечами.

— Нет. Хотя чудаков здесь хватает. Но они всегда были такими.

— Например?

— Кого я считаю странным? Не хотелось бы ни на кого наговаривать, но, скажем, Адам Дамеров — человек довольно своеобразный. Не то чтобы злобный, ничего такого. Но странный — это точно. Нелюдимый. У меня всё время такое чувство, будто больше всего на свете он хочет, чтобы к нему никто не подходил. А если уж кто-то всё-таки заговорит, в ответ обычно получает угрюмое бурчание. Хотя с одной-двумя женщинами он, похоже, ладит неплохо.

Меннинг усмехнулся.

— К большому неудовольствию некоторых мужчин. А в остальном… Дамерову, пожалуй, лучше всего было бы поселиться на необитаемом острове.

— Я слышал, раньше он работал психологом или психотерапевтом. Вы не знаете, почему он так рано с этим покончил?

— Нет, этого никто не знает. Есть только слухи. Говорят, будто, когда он работал судебным психологом, по его заключению одного сексуального преступника слишком рано выпустили из превентивного заключения. А тот уже на следующий день изнасиловал и убил женщину. Якобы это так его подкосило, что он всё бросил.

— Какое у вас впечатление о фрау Шёнборн?

Меннинг снова коротко рассмеялся.

— Для человека, которому велели держаться в стороне, вы задаёте слишком много вопросов.

— Раз уж вы с ней разговаривали, мне важно ваше мнение.

— Я верю тому, что она сказала. У меня сложилось впечатление, что это женщина, у которой в одночасье вся жизнь пошла прахом и которая сама не понимает, как всё могло до этого дойти. Если вспомнить, как ведёт себя ваш коллега, тут и в самом деле мало что можно понять. Её спутника, этого Альтмайера, я, правда, ещё не встречал, но кто знает — может, где-нибудь с ним и столкнусь. Например, на прогулке. Это ведь не запрещено.

Впервые Меннинг словно стряхнул с себя печальную застенчивость и даже стал чуть лукавым. Это делало его особенно симпатичным.

— Нет, гулять, конечно, не запрещено. А где вы живёте? Тоже здесь, в Норддорфе?

— Нет, у меня дом в Небеле. Совсем недалеко от участка. Вообще-то, для одного он слишком велик.

Он снова опустил голову.

— Но ведь я покупал его не для себя одного — тогда, больше десяти лет назад. Я представлял, как однажды в саду будут играть дети, а мы с женой станем сидеть на террасе и смотреть на них.

Он помолчал несколько секунд. Йохен благоразумно не стал ничего говорить.

— Но этому не суждено было сбыться. Ни детям, ни жене. Я больше не могу иметь детей, понимаете?

Йохен удивился тому, насколько личным стал этот разговор. Он чувствовал, что Меннинг ждёт от него ответа, но не знал, как лучше отозваться на такое признание.

— Мне жаль, — сказал он во второй раз и тут же понял, что едва ли мог ответить неуклюжее.

— Вы сказали, что больше не можете иметь детей, — поспешно добавил он. — Звучит так, будто раньше всё было иначе.

— Да, иначе. Но сейчас я не хочу об этом говорить. Может быть, в другой раз.

Меннинг поднялся.

— Желаю вам удачи. И надеюсь, вы поймаете этого типа раньше, чем он убьёт ещё кого-нибудь.

— Вы думаете, он сделает это снова?

— Да. Так мне подсказывает чутьё.

Меннинг сунул руки в карманы и пошёл прочь. Йохен смотрел ему вслед.

Он хорошо понимал это чувство. Даже слишком хорошо.

Потому что и сам чувствовал то же самое.

ГЛАВА 30

Он снова прокручивает в своём внутреннем кинозале последний опыт — сцену за сценой.

И в конце вынужден признать: по крайней мере с точки зрения познания этот опыт обернулся таким же сокрушительным провалом, как и первый.

Впрочем, это стало ясно почти сразу, едва Джон повёл себя с той странной, настораживающей невозмутимостью. Уже тогда было понятно: от него не дождаться ни реакции, ни поступка — вообще ничего, что помогло бы постичь это чуждое, это проклятое состояние.

Любовь. Пфф.

В конце концов, весьма вероятно, выяснится, что это всего лишь миф, выдуманный дьявольски изощрённым умом, который прекрасно знал, как устроены эти жалкие люди. Который знал: каждый будет рассуждать о любви так, будто это самая естественная вещь на свете.

Лишь бы никто не заметил, что в действительности никто не знает, что это такое. Как она ощущается. Откуда берётся.

Новое платье короля.

Да, сами опыты доставляют ему удовольствие. Особенно когда он вспоминает, как эти ряженые полицейские реагируют на его модификацию и следуют его указаниям, словно написанному для них сценарию.

В этом есть размах.

Но молитва Джона…

Даже если бы он и без того не собирался перерезать Джону горло, то принял бы это решение самое позднее в ту минуту, когда Джон велел своей жене, Джейн, молиться.

Этим была уничтожена всякая надежда на успешный исход опыта.

Теперь следует задаться другим вопросом: что именно нужно изменить?

Вероятно, первая пара была слишком молода и слишком недолго прожила вместе, чтобы суметь ему помочь. Это он признаёт.

Нет, ошибки он не допустил. Он вообще не допускает ошибок.

Это был всего лишь первый опыт, и он ушёл в песок. В самом буквальном смысле слова.

Вторая пара, к несчастью, оказалась поражена религиозным безумием, о чём он никак не мог знать заранее. Против этого нелепого убеждения в некое высшее существо, наделённое сверхъестественными силами, нет никакого средства.

Он понял это ещё тогда, когда пытался постичь загадку религий.

До чего же наивны люди.

Религия.

Нелогична. Ненаучна. Глупа.

Даже одно лишь теоретическое соприкосновение с этой темой ощущается для него так, будто на разум оседает слизистая плёнка, грозящая задушить его обычно кристально ясные мысли.

Это ощущение едва не приводит его в панику.

Нужно действовать. Немедленно. Что-то делать. Ему требуется нечто ясное, чистое — то, что, подобно едкой очищающей жидкости, сотрёт с его мыслей эту вязкую субстанцию.

Ему нужны… числа.

Да.

Он должен немедленно заняться числами. Это поможет. Это помогает всегда.

Он придумывает шестизначные числа и извлекает из них корень. Перемножает семизначные числа. Всё быстрее, всё лихорадочнее задаёт себе новые задачи.

Всё более сложные.

Он тихо проговаривает их вслух и одновременно, параллельно вычислениям, отсчитывает секунды, уходящие на решение.

И чувствует, как его разум освобождается от всего, что хоть сколько-нибудь его