догнала его уже у колодца, когда он уже почти вытащил одно ведро.

— Ты только сейчас узнал, что случилось? — осторожно спросила.

— Да, — коротко бросил он.

Но, увидев недоверие в моих глазах, нехотя добавил:

— Я… знал, что тебя не будет на празднике. И… ушёл спать. Проспал всё. А узнал за завтраком, когда уже весь двор обсуждал, какое ужасное недоразумение вышло.

«Недоразумение», — эхом отозвалось во мне, выбранное им слово. Как будто я специально полезла под стрелу.

Я опустила взгляд вниз, чтобы он не увидел, как мне горько от его слов. Я боялась, что князь откажет деревне в защите, а жители будут винить в этом меня.

— Я всё думаю, как нам лучше поступить, — продолжил Радан, заметив тень печали на моём лице. — Лиска, ну не грусти. Я всё придумал. Мы с отцом решили, что тебе не стоит перед князем извиняться. Лучше вообще не высовываться. Не напоминать о… проступке.

«Проступке».

Ещё одно острое слово.

Он наполнил ведра ловко и быстро, будто хотел скорее уйти от неприятного разговора.

Мы пошли по деревне к моему двору. Солнце уже поднималось, люди начинали выходить на улицу. А я шла рядом с Раданом, но перестала слушать его, полностью упуская смысл сказанных им слов.

Я резко остановилась посреди улицы, будто споткнулась обо что-то невидимое. Я не могла даже вздохнуть. Страх накрыл меня мгновенно, холодной волной.

— Мирдан, дружинник этот, до сих пор кричит, что раз ты не водяница, значит ведьма! Представляешь, Лиска, ведьма! — он хохотнул.

Я слушала.

Но голос Радана еле доносился. А вот другое… всё вокруг звучало слишком ясно.

Знакомые деревенские звуки: хлопок калитки, скрип телеги, шорох соломы на крышах, вдруг стали протяжными, тревожными, словно кто-то растягивал их, как старую пряжу.

Но главное любой шум деревни был перекрыт голосом леса. Природа шумела иначе, чем обычно. Словно живой, лес становился всё громче… всё ближе.

Я слышала, как ветер рвёт листья с веток. Как деревья стучат друг о друга, словно огромные барабаны. Как вырываясь из земли корни, упругие и шустрые… как змеи, ползут в сторону деревни.

Птицы взлетали из чащи, напуганные и изгнанные, перелетали через улицу, так низко, что почти задевали крыши. А над деревней уже кружили вороны, как чёрные точки на сером небе.

Ставня где-то в конце улицы ударила о ствол дерева, и этот звук, обычный, простой, прозвучал, как сигнал тревоги. Моё сердце сорвалось и побежало быстрее, чем смогли бы ноги.

Кожа стала чувствительной до боли: каждый порыв ветра ощущался чьей-то холодной рукой, скользящей по шее, по плечам, оставляя мурашки.

— … и до Купалы лучше в деревню не ходи… — продолжал говорить Радан где-то рядом.

Глава 8

Глава 8

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.

Я огляделась. Вся деревня вокруг жила своей обычной жизнью: женщины вывешивали бельё, старики делили сушёные фрукты, дети гонялись за курицами.

Лес шумел свежей листвой, ветер играл соломой на крышах. Как будто только меня трогал этот странный, тяжёлый звук, который становился всё явственнее.

Может, это лишь последствия тяжёлой ночи? Пустая тревога? Я повернулась к огородам — вдруг там ломают хворост? Или старая калитка снова стучит от порыва ветра?

Но звук не прекращался, не стихал ни на тон, а с каждой секундой он становился громче.

Треск. Скрип. Рывок.

Словно где-то неподалёку десяток сильных мужчин пытались вырвать из земли вековой дуб — упрямый, живой, крепко держащийся корневищем.

Треск был не громким, он был чужеродным. Слишком глубоким, слишком тяжёлым. Словно он разносился не по воздуху, а шел из земли, из глубин самого леса, из тех мест, куда человек не ходит даже днём.

По спине пробежал холодок, и я вдруг поняла: что бы не происходило — это не ветер, не мужики ломающие хворост и, точно, не моё воображение.

Раздался одинокий лай старого пса, следом словно в поддержку друга завыла другая собака. Короткий нервный отлик пса с другой улицы. А потом все собаки разом подняли голос: одни тянули тревожный вой, другие облаивали воздух рывками, но в итоге их голоса слились в один глухой, предупреждающий звук.

Перед моими глазами стоял Яче:

«Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.»

Я сорвалась с места и побежала к дому старосты, где остановился князь с дружиной.

Если ночь была тяжёлой… если стражники разошлись по домам, так бывало не раз…

Ночью дозор велся тщательно, а днём нечисть почти никогда не осмеливалась нападать.

Почти…

Снова раздался грохот: что-то огромное ломало ветки, продираясь из лесных глубин. Деревня ожила: люди начали метаться по дворам, хватать самое ценное, прятаться в домах и погребах. Мужчины, кто оказался посмелее, хватались за вилы, за грабли, за что придётся, лишь бы был в руках хоть какой-то металл в руках.

Я бежала что есть силы. Сердце колотилось так громко, что я почти не слышала собственных шагов. И только, когда достигла сторожевых идолов, я позволила себе остановиться и отдышаться.

По земле из леса полз туман, затягивая стволы деревьев призрачной дымкой. Виднелись только вершины, и те покачивались в разные стороны, словно ветер дул со всех сторон.

Деревья скрипели, хрустели, а затем… прогибались, словно кто-то изнутри давил на них своей тяжестью. И лес, нехотя, но уступал. Он выпускал существ наружу.

Земля дрожала, шевелилась под моими ногами.

В тумане, между стволами, сначала мелькнуло тихое скольжение, еле заметное. По земле тянулись тысячи тонких верёвок, цепляясь, переплетаясь. И вот, одно мгновение, туман на миг рассеялся, позволив увидеть то, что скрывалось в глубине.

Корчуны.

Лесные стражи, духи, которые своими ветками-руками прорывали дорогу из чащи.

Они выдвигались вперёд, наклоняя молодые стволы, цепляясь за землю корневыми пальцами. Корчуны напоминали старые, перекорёженные пни, поднявшиеся на ноги. Вместо лиц была глухая маска, тёмный провал, в котором не было ни глаз, ни рта, только безмолвие и древняя пустота. Руки-ветви хрустели, разрывая воздух, словно искали, кого схватить. А вместо тела — перекрученная, живая древесина, обросшая корнями и трещинами.

Первый — старый,