Радан пнул ближайшую доску: ту, что ещё недавно была ступенью крыльца, и доска, перелетев через двор, ударилась о стену. Он развернулся и ушёл прочь, ругаясь себе под нос, не оглядываясь на меня.

А я осталась одна: посреди разгромленного двора, среди щепок, корней и пыли…

С девочкой на руках, у которой всё ещё дрожали плечи.

Глава 9

Глава 9

Девочка дрожала у меня на руках, словно осиновый лист на ветру. В нашей избе я усадила её на лавку между окном и печью, поближе к свету, и осторожно развязала узелок с чистыми тряпицами. Колени у неё были сбиты, ладони исцарапаны, а на щиколотке тянулась длинная красная полоса: корень оплёл не только меня, но и детскую ножку.

— Тихо, солнышко, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я сняла с огня подогретую воду и начала аккуратно смывать грязь с ран. Девочка кивнула, она послушно терпела, но губы её всё равно дрожали. Я промывала ссадины тёплой водой с отваром подорожника и тысячелистника. Малышка морщилась от боли, но не плакала, она лишь сжимала кулачки и смотрела на меня большими, слишком взрослыми для её лет глазами.

Я сменила воду в чане и размешала соль. Ссадины на моих руках жгло так, будто их обсыпали угольками, но мне не хотелось, чтобы ребёнок страдал дольше, чем нужно.

— Осталось совсем чуть-чуть, — прошептала я, скорее себе, чем ей. И быстро смочила раны девочки.

Все знали: соль не пускает гниль и нечистое в рану. На мелкие порезы я нанесла настой целебных трав с мёдом, а на ссадину на ножке — тёртый подорожник, после чего аккуратно перевязала рану льняной повязкой.

Девочка дёрнулась лишь однажды, когда соль коснулась самой глубокой царапины. Я тут же бережно подула на её ножку, облегчая жжение, промыла рану чистой водой, быстро, почти шёпотом проговаривая заговор на здоровье.

Я поцеловала девочку в лоб, остро ощущая ответственность, которая легла мне на плечи.

— Всё уже позади, — сказала я тихо, придавая голосу уверенности.

Когда всё было закончено, в избу вошёл кузнец. Огромный мужик, с запёкшейся кровью на виске. Твердан стоял у самых ворот, сжимая в руках вилы, а корчун, прорываясь, снёс его вместе с воротами, словно соломинку.

На его лице читался страх, но не за собственное здоровье, а за дочь. Он остановился на пороге, будто не верил, что всё это уже позади.

— Жива… — выдохнул он, увидев девочку. Потом посмотрел на меня. — В долгу буду, Лиска. Клянусь. Жизнь дочке спасла, а такое не забывается.

Твердан снял с шеи кожаный ремешок с маленьким железным оберегом и положил его на стол.

— По обычаю. Не как плату, а как память. Если что понадобится, проси.

Я кивнула кузнецу в сторону лавки, прося присесть, и принялась обрабатывать и его рану. Тихо напевала заговор от боли на долголетие и здоровье. Так уж повелось: то ли людям был по сердцу мой голос, то ли наговоры и вправду работали, но обращавшиеся не раз говорили, что мои заговоры облегчают боль быстрее.

Для кузнеца я заварила ромашковый чай с мятой, отсыпала немного зверобоя, на случай, если боль усилится, и велела отлежаться в темноте, приложив к голове холодную повязку, хотя бы на время.

Когда кузнец увёл девочку, в избе стало непривычно тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать. Я только начала раскладывать травы и заготавливать тряпицы, ожидая следующих пострадавших, как дверь в избу резко распахнулась.

За порогом стоял Радан.

Он вошёл быстро, слишком резко, как к себе домой, не спрашивая разрешения и даже не задержавшись в сенях из вежливости. Первым делом отдёрнул штору шире, заглянул вглубь лекарского угла, проверяя, нет ли там кого. Затем медленно окинул взглядом комнату.

— Тарак где? — спросил глухо, не глядя на меня.

— Ушёл. Дедушка Тихон с бабушкой ещё вчера отправили его домой. Ему уже лучше, — ответила я, и внутри сердце настороженно сжалось.

Радан кивнул, но взгляд его лишь потемнел. Он прошёлся по избе, тщательно заглянул в каждую дверь, словно подмечал каждую деталь в комнате, и только убедившись, что мы одни, повернулся ко мне.

Он шагнул вперёд.

Я отступила — раз, другой. Впервые Радан смотрел на меня так, что мне стало по-настоящему страшно. Нога упёрлась в край лавки, дальше отступать было некуда.

— Сядь, — сказал он.

— Зачем ты так… — начала я, но не успела договорить.

Радан не ответил, просто подтолкнул меня к лавке. Я потеряла равновесие и тяжело опустилась на сиденье. Он нервно пододвинул к себе таз с мутной водой, схватил бинты со стола, нагнулся и вдруг резко потянулся к моему подолу.

Он попытался задрать юбку, его пальцы сомкнулись на ткани, потянули вверх, другой рукой он схватил меня за щиколотку.

— Что ты делаешь⁈ — вскрикнула я, рывком одёрнув подол и прижав ногу к себе.

Радан выпрямился. Глаза его сверкнули, не гневом даже, а холодной, колкой злостью.

— А чего ты ноги прячешь? — бросил он. — Я, между прочим, как жених, лечить тебя пришёл.

Он усмехнулся криво, без тени тепла. И ногой пнул таз, разбрызгивая воду по полу.

— Или я тебе теперь не жених? Перед князем, значит, можно в одном ночном платье прыгать… а передо мной — стыдно?

— Зачем ты так со мной разговариваешь? — голос мой стал тихим, но я не отступила.

Он шагнул ближе.

— Потому что только сейчас понял, — процедил он. — Опасность случилась, а ты не ко мне поспешила. Ты к князю побежала. А до этого хвостом перед ним виляла, как свободная девка!

Моё терпение тут же закончилось.

Я выхватила бинт из его рук, нога моя соскользнула с лавки, ударив его по колену. Я встала на носочки, стараясь быть выше и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я побежала не к князю, а к дружинникам! Потому что твой отец сказал, что я мужиков деревни утомила! Я испугалась, что дозор не вышел днём! Днём, когда, как все знают, ничего не случается! Когда нечисть спит!

Я распахнула дверь так резко, что она ударилась о косяк.

— Уходи, Радан! — крикнула я. Голос сорвался, ярость стучала в висках.

— Я спасала ребёнка. Да, ни тебя, здорово парня, ни князя, а ребёнка!

Я указала на дверь.

— Уходи. Сейчас же.

Он стоял ещё мгновение, тяжело