ответила я, поджигая пучки трав для запаха. — Посидим подольше.

Я в бане — не одна,

со мной огонь и вода.

Судьбой моей дорожи, да скрытое покажи…

Я тихо повторяла слова заговора, почти беззвучно, рассыпая травы по углам. Делала это медленно, сосредоточенно, чувствуя, как пар ложится на кожу плотной пеленой.

Мориса тем временем зачерпывала воду и обливала камни: горячей, почти кипящей водой. Камни отзывались глухим шумом, и баня наполнялась густым, молочным паром, в котором очертания наших тел начинали расплываться и теряться.

— Лиска…

Я подняла голову. Мориса стояла напротив: с черпаком обжигающей воды в руке. Пар клубился между нами, и на миг показалось, что расстояние исчезло вовсе.

— Что? — отозвалась я, всё ещё сидя на корточках и засыпая защитную соль в последний угол у печи.

Мориса покачала головой, глядя на меня внимательно, почти строго.

— Ну ты… аккуратнее. Так к печи подползла. Под кипяток попадешь.

Я прошептала последние слова заговора и резко отпрянула в сторону — и в тот же миг Мориса отвела руку и выплеснула воду на камни.

Пар взметнулся вверх, шумно, густо, накрывая нас обеих.

Девчонки одна за другой присоединились к нам, расселись по полкам. Те, кто любил погорячее, полезли наверх, под самый потолок. Мне же там было тяжело дышать, и я устроилась внизу, у ног Морисы, которая сидела на ступени выше.

Мориса своими пальцами гладила мои волосы, девушка тихо напевала мотив. Пришел черед, и я достала из предбанника яйца и раствор, каждая из нас смазала для блеска волосы желтком да смыла крапивой.

— Глянь, какие у тебя волосы, Лиска, — сказала Мира, трогая мои пряди. — Будто светятся.

— Купала полюбит, — хмыкнула одна из девок.

— Или кто-то другой.— прошептала Мира мне на ухо.

Мориса, последней промывшая волосы крапивным настоем, тем временем аккуратно разливала по чашам свой отвар с любистком. Делала это уверенно, словно точно знала: подействует. С серьёзным, почти торжественным лицом она окропляла каждую из нас, негромко напевая стихи.

В бане повисла тишина.

Каждая думала о своём суженом ненаглядном. Кто-то уже представлял конкретное лицо, а кто ещё не встретил, не узнал, повторял про себя одни и те же слова, будто заклинал судьбу:

Красивый. Заботливый. Здоровый. Нежный. Богатый. Сильный. Видный…

И то ли от злости, то ли от обиды, не могла я представить лицо Радана, вот как не старалась, не шло. Убегал от меня его лик. И я тихо про себя со всеми повторяла слова:

Верный. Честный. Заботливый…

Я взяла у Морисы черпак. Она закрыла глаза, и её губы беззвучно зашевелились: слова, которым не суждено было быть услышанными. Я осторожно брызнула на неё водой. Мориса была старшей из нас, и я искренне, от всего сердца, попросила духа этой ночи даровать ей судьбу, именно в Купальскую ночь.

Смеяться всё ещё не смели: терпели, ждали, как положено, пока духи уйдут, унесут наши просьбы.

А потом тишина лопнула.

— Ну что, — первой не выдержала Мира, — чья грудь краше?

— Морисе повезло.

— Нет, у Миры краше… — Смех взорвал баню. Девки заговорили все разом: сравнивали волосы, глаза, плечи.

— Лиске-то повезло, — сказала кто-то. — Волосы — мечта. Жаль только, приданого нет.

Я почувствовала, как слова кольнули, но промолчала.

Мориса усмехнулась:

— Приданое — дело наживное. Главное, чтобы на девчонку глядели.

В воздухе уже стоял густой запах нагретых трав: мята, чабрец, полынь, крапива. Пар был мягкий, плотный, он обнимал тело, ложился на кожу нежно, заставляя расслабляться, расплываться по тёплым деревянным лавкам.

Мира тем временем парила одну из наших подруг. Впрочем, парила — громко сказано: они больше дурачились, чем всерьёз занимались делом. Хлестали друг друга вениками ради смеха, визжали, хохотали, уклонялись, будто играли, а не прогоняли пар.

Дошла очередь и до меня: разогнать кровь, пробудить тело. Я попросила Миру, и она лишь слегка касалась веником моих плеч, спины, бёдер, осторожно, без усердия, она знала меру.

А девчонки тем временем без всякого стеснения обсуждали парней. Под их нечестный и беспощадный суд попадали все подряд: и местные, и городские, и приезжие, и дружинники, а потом, само собой, и сам князь. Так же ловко выбирали, у кого глаза добрее, плечи шире, руки мужественнее, а характер, для той самой ночи, нежнее.

Смеялись, спорили, перебивали друг друга, обсуждали с азартом и весельем.

Не говорили лишь об одном: с кем каждая из них хочет пойти в лес в эту ночь.

Нам оставалось лишь омыть лицо и тело холодной водой, прочитать последние строки заговора и выходить: всё в лучших традициях Купалы.

И вдруг дверь бани резко распахнулась. В предбанник вошли люди.

Мы услышали скрип петель, шаги, чужое присутствие. Девчонки взвизгнули, кто успел — тот схватил веники, тазы. Девушки прикрыли наготу, сбились в кучу, скрываясь за паром и руками.

А я…

Я так и стояла у самой двери, неприкрытая ничем, кроме собственных волос. Стояла, не успев ни отступить, ни отвернуться, ни скрыться.

И первой встретила незваных гостей.

Глава 11

Глава 11

Дверь в баню распахнулась настежь, и вместе с клубами пара внутрь шагнули двое.

Первая гостья — нарядная городская девушка, наверное, приехала вместе с людьми князя. Платье на ней было плотное, дорогое, не для бани и не для деревенского вечера: тёмная ткань, вышивка по подолу, украшения на поясе поблёскивали даже в полумраке. За ней, тяжело ступая, вошла старая бабка в платке, с узким ртом и цепким взглядом. Она сразу же заголосила, не скрывая недовольства:

— Ох, зря ты так, не гоже, не гоже девкам Купалу портить… Нечисть приманивать, беспорядок да визг разводить, не к добру…— причитала она, оглядывая нас поочерёдно, словно пересчитывая.

Городская даже не обернулась. Усмехнулась холодно, с уверенностью человека, привыкшего, что ему во всём уступают.

— Каким девкам? — бросила она лениво. — Достойным я бы не портила.

Она окинула нас быстрым, оценивающим взглядом.

— А эти, что уж тут… переживут и без милости Купалы.

В бане стало тихо.

Мира одной из первых склонила голову из уважения к почётным гостям деревни, скорее по привычке, чем по желанию. За ней и другие девчонки: кто медленно, кто нехотя, но все призадумались. Никто не сказал грубого слова гостье.

Мориса же не склонила головы. Она сидела прямо, сжав губы, и смотрела на незваных гостей с угрюмым, рассерженным взглядом. Её раздражение было