Вспомнила я лицо Бэт заплаканное. Вспомнила Каэла, как он в меня целился, ирод. И лавку свою пустую. Терять-то мне, по сути, нечего. Кроме своих цепей, как говорится.

Вложила я свою ладонь в его.

Ох и холодная! Как ледышку в руку взяла. А моя — горячая, печная.

Когда пальцы сплелись, воздух между нами вспыхнул. Я аж зажмурилась! Тонкая золотая нить, как струна, обвила наши запястья, запульсировала светом, затянула узел — и впиталась в кожу. Жжение легкое, как от крапивы.

— Сделка заключена, — прошептал Валериус.

И руку не отпускает. Смотрит на наши ладони соединенные с каким-то странным выражением. Будто чудо увидел.

— Ваша рука… — начала я, пытаясь вырваться.

— Твоя теплая, — закончил он, и голос у него дрогнул. — Слишком теплая. Горячая.

Резко разорвал контакт, отступил на шаг. Маску свою чопорную нацепил, но вижу — смутился, чертяка.

— Завтра на рассвете за тобой придет Пип. Покажет оранжерею. Одежду подберут… более подходящую для копания в грязи. Роба там, фартук.

— А лекарство? — напомнила я строго. — Уговор дороже денег!

— Давай сюда свой корень.

Я к кровати метнулась, из-под подушки мешочек достала. Корень там — грязный, в земле, страшненький. Валериус его двумя пальцами брезгливо взял, как дохлую мышь.

— Фу, ну и гадость. Отправлю теневого вестника. К утру будет у твоей пекарши.

Развернулся и к двери пошел. У самого порога замер, но не обернулся.

— Спокойной ночи. Постарайся не замерзнуть. В Восточной Башне сквозняки гуляют, я велю завтра окна утеплить.

— Спокойной ночи, — буркнула я. — А вы постарайтесь не истечь кровью, Валериус. Вы мне теперь живым нужны. Чтоб домой вернуть. И рану промойте, спиртом или чем там у вас… Хоть вином!

Он хмыкнул — и мне показалось, что в этом звуке было что-то похожее на смех. Дверь закрылась, замок щелкнул.

Я на запястье посмотрела. Под кожей золотая вязь мерцает, еле заметно. Ох, хомут я себе на шею надела…

— Один год, — сказала я темноте. — Ладно. Я заставлю это сухое дерево цвести, даже если мне придется поливать его слезами этого ледяного выскочки!

Подошла к окну. Метель поутихла. Где-то там, внизу, тень черная от стены отделилась и в небо скользнула, на запад. Понес вестник лекарство.

Значит сдержал слово. Пока.

Я на кровать рухнула, прямо поверх одеяла. Сил нет, ноги гудят.

— Завтра, — пробормотала я, закрывая глаза. — Завтра мы тут устроим… генеральную уборку. И кухню найду. Небось, голодом морят, одни сосульки грызут… Борща бы… с чесночком…

И провалилась в сон, а ладонь всё еще помнила холод его пальцев. Странный такой холод. Одинокий…

Глава 7

Поутру, в глаза лупил холодный, настырный, безжалостный свет.

Я села в кровати, кутаясь в пуховое одеяло по самый нос. Перина подо мной была мягкая, как облако, но, честное слово, спать на облаке — удовольствие сомнительное. Проваливаешься, спина колесом, подушек — гора, а толку чуть. Шея затекла так, будто я всю ночь мешки с мукой таскала, а не в королевских покоях почивала.

Живот предательски заурчал — громко, раскатисто, на всю эту ледяную спальню. Еще бы, в таком холоде!

— Доброе утро, миледи Садовница! — раздался скрипучий голосок, от которого я чуть не сиганула на люстру, веси она чуть ниже.

У подножия кровати стоял Пип. Домовой держал над головой огромный серебряный поднос, который был явно тяжелее его самого раза в два. Ручки дрожат, уши — как лопухи на ветру.

— Мать честная! — выдохнула я, прижимая одеяло к груди. — Ты чего подкрадываешься, как мышь к крупе? У меня ж сердце не казенное!

— Я не подкрадывался, я материализовался, — важно поправил он, с кряхтением водружая поднос на парящий столик. — Его Высочество приказал накормить вас по человеческому протоколу номер семь. Никаких зачарованных фруктов, от которых уши растут, и вина из одуванчиков. Только скучная, смертная еда. Это яблоки из человеческого сада. Больше ничего добыть не удалось, уж не обессудьте.

Я с недоверием глянула на поднос.

Три яблока. Красные, блестящие, натертые, поди, воском. И всё?

— Это что, шутка? — спросила я, тыкая пальцем в фрукт. — Это, по-твоему, завтрак? Для растущего организма, которому, между прочим, мир спасать надо? Где каша? Где яйца? Хлеб где, в конце концов? Разве ж так гостей встречают, пусть и пленных?

— Яблоки, — упрямо повторил Пип, начиная раскладывать на кресле стопку одежды. — Полезно. Витамины.

— Витамины… — проворчала я, беря яблоко. Холодное, аж зубы сводит. — Напоминает сказку о Белоснежке. Сейчас откушу и буду тут валяться красивым трупиком, пока ваш Принц меня не поцелует. Тьфу, прости господи, не дай бог.

— Если вы боитесь яда, то зря, — фыркнул Пип, разглаживая несуществующие складки на рубашке. — Принц потратил слишком много магии на ваше спасение, чтобы травить вас антоновкой! Ешьте. Вам понадобятся силы. Сегодня вы идете в Оранжерею, а там, говорят, лопатой махать надо.

Я вздохнула и вонзила зубы в яблоко. Хрустнуло звонко, сок брызнул. Вкусное, зараза. Сладкое, с кислинкой. Но сытости от него — как от воздуха. Пока я уничтожала этот скудный паек, Пип комментировал мой новый гардероб.

— Штаны из кожи златохвостика. Прочные, не промокают, грязь к ним не липнет. Рубашка из хлопка — Его Высочество сказал, что шелк вы порвете за пять минут, зная вашу грацию. И жилет с карманами. Много карманов, как вы любите, чтоб всякий хлам таскать.

— Это не хлам, а полезные ингредиенты, — поправила я с набитым ртом. — А мои старые вещи где? Плащ мой верный?

— Постираны, починены и лежат в шкафу на нижней полке, — Пип нос сморщил, будто лимон съел. — Хотя я бы сжег этот плащ. Он пахнет… человечиной. И пылью дорожной.

— Я и есть человек, Пип. И пахну я работой и травами. А не вашей морозной пустотой.

— Это поправимо, — буркнул он и исчез с тихим хлопком.

Замечательно. Сервис — высший класс.

* * *

Я вылезла из-под одеяла. Холодно-то как! Пол ледяной, ковры, хоть и пушистые, а не греют.

Начала одеваться. Штаны сели идеально — надо же, угадал с размером, окаянный. Кожа мягкая, к телу приятная, не скрипит. Рубашка плотная, добротная, манжеты на пуговках. Жилет вообще сказка — карманов штук