Я оглядела комнату.

— Ладно, — сказала я сама себе, встряхиваясь. Слезами горю не поможешь. — Сначала поем. Потом помоюсь. А потом…

Я прищурилась, глядя на кристаллы в камине.

— А потом мы тут наведем свои порядки. Я вам покажу «Садовницу». Я здесь такой терновник выращу, что вы все у меня по струнке ходить будете. И Принца вылечу, и Советника этого проучу, и домой вернусь!

Я решительно направилась в ванную.

— И первым делом, — пробормотала я, расстегивая грязный плащ, — надо найти кухню. Небось, питаются одной амброзией, доходяги. Борща бы им наварить, с пампушками… Глядишь, и подобреют.

Глава 6

Вода в купели была горячей — и на том спасибо.

Я терла кожу жесткой мочалкой до красноты, пытаясь стереть с себя невидимые, липкие следы чужих взглядов в тронном зале. Ишь, вылупились, ироды! Будто я не человек, а репа на базаре — щупают глазами, оценивают, не гнилая ли.

Мыло у них, конечно, душистое, тут не поспоришь — фиалками пахнет да чем-то морозным, но пенится плохо. Экономит Принц на мыле, что ли? Или у них тут вода такая, жесткая, что грязь не берет?

Когда вода остыла, я вылезла, стуча зубами. Глядь — а одежды-то моей старой и след простыл! Плащ походный, штаны надежные шерстяные, рубаха льняная — всё утащили, ворюги!

Вместо нормальной одежки на мраморной скамье лежит… тьфу, срамота одна. Стопка шелка, тонкого, как паутина, цвета грозового неба. Я это в руки взяла — оно ж течет сквозь пальцы! Никакой шерсти, никакого хлопка.

— И как я в этом ходить буду? — спросила я вслух у пустоты. — Тут сквозняки такие, что уши в трубочку сворачиваются, а они мне — сорочку ночную подсовывают!

Натянула я эту «красоту». Скользнула ткань по телу, холодная, противная. Плечи голые, спина голая. Ну чисто девка портовая, прости господи.

Подошла к зеркалу — во всю стену, в раме серебряной. Смотрю на себя: бледная, как моль в обмороке, глаза огромные, темные, волосы мокрые, сосульками висят. Под глазами тени залегли.

— Ну, Элара, — сказала я своему отражению, пощипав себя за щеки, чтоб хоть румянец появился. — Краше в гроб кладут. Ничего, выберемся. Корень заберем, Принца этого, олуха, построим, и домой. Там у меня тесто не поставлено, дел невпроворот.

Вышла я в спальню. Камин горит. Окна огромные, черные провалы в ночь, и оттуда дует так, что шторы колышутся. Законопатить бы их надо, да ваты нет.

Внезапно тяжелая дверь — щелк!

Я аж подпрыгнула. Схватила со столика подсвечник тяжелый, серебряный. Если это тот домовой, Пип, пришел с очередными глупостями я его напугаю. А если кто другой…

Дверь отворилась без скрипа. На пороге стоял Валериус…

Матушки мои! Переоделся, значит. Вместо камзола рваного — рубашка черная шелковая, ворот расстегнут, брюки свободные. Но вид… Ох, краше в гроб кладут — это про него сейчас. Лицо цвета свежего творога, губы бескровные, а под глазами синяки такие, что хоть сейчас в лечебницу.

Стоит, плечом о косяк опирается, шатает его.

— Опусти подсвечник, Элара, — голос тихий, усталый. — Серебро меня не убьет. Только разозлит. А у меня сил нет злиться.

— Вы сказали, что меня никто не потревожит, — я подсвечник не опустила. Наоборот, перехватила поудобнее, как скалку. — Или слово Принца Фэйри нынче дешевле грибов в базарный день?

Он криво усмехнулся — жалко так, по-мальчишески — и шаг внутрь сделал, дверь за собой закрывая.

* * *

— Я сказал, что никто не коснется тебя без моего разрешения. А себе… я никаких обетов не давал. Я, может, сам себя разрешил.

Прошел он к креслу у камина, двигаясь как-то боком, ломано. Вижу — руку правую к плечу прижимает, бережет. Рухнул в бархат, голову откинул, глаза закрыл и выдохнул сквозь зубы со свистом:

— С-с-с…

— Вы кровью истекаете, охламон вы этакий, — констатировала я, не двигаясь с места. — Весь ковер мне закапаете. Кто чистить будет?

— Наблюдательно, — глаза не открывает. — Железо штука дрянная. Капризная. Магия на него не действует, раны не закрываются. Само должно зажить.

— «Само»! — фыркнула я. — У меня в лавке таких «само» полная книга записи покойников. Зачем приперлись-то? Чтоб умереть в моем кресле и меня подставить? Найдут вас тут холодным — меня ж казнят до первых петухов! Скажут — ведьма Принца сглазила!

Он один глаз приоткрыл. Искры там синие пляшут — боль, раздражение и… смешинка?

— Я умирать не собираюсь, маленькая язва. Не дождешься. Я поговорить пришел. Сядь. В ногах правды нет.

— Я постою. Полезнее для осанки.

— Сядь! — рявкнул он вдруг, и в комнате так похолодало, что у меня мурашки размером с горох по спине побежали.

— Ишь, раскомандовался, — проворчала я, но к кровати подошла и на краешек присела. Подсвечник на тумбочку поставила, но рядышком, под рукой. — Ну, слушаю. О чем беседовать будем? О погоде? Или о том, как вы меня, честную девушку, из дома уволокли, как мешок картошки?

— Похитил? — он бровь выгнул. — Что-то я не заметил, чтоб ты шибко сопротивлялась.

— А у меня выбор был? — возмутилась я. — С одной стороны — вы со своим зверинцем, с другой — жених бывший с арбалетом. Куда ни кинь — всюду клин! Я, может, думала, вы порядочный, спасли меня, а вы… Эгоист вы, Валериус, вот вы кто!

— Замолчи, трещотка. Голова от тебя гудит, — он поморщился, руку на лбу держа. — О будущем твоем поговорить хочу. И о моем. Ты хоть поняла, дуреха, зачем я тебя в эту глушь притащил?

— Потому что я… как бишь её… Садовница? — слово это я с трудом выговорила. — Что бы это ни значило.

— Это значит, что ты — единственное существо, способное репу вырастить там, где даже плесень дохнет, — он на свои руки посмотрел. Пальцы длинные, бледные, красивые, но холодные — жуть. — Мир мой загибается, Элара. Ты ж видела. Холод, стужа вечная. Зима без конца и края. Магия Фэйри истощается.

— Жалко, конечно, — соврала я. Не жалко мне их было ни капельки. У меня Тилли там горит, а этот о климате рассуждает! — Но я-то тут при чем? Я аптекарь, а не агроном!

— В центре