— Перчатку сними, — приказывает он одними губами. — И пола коснись.

Я на него смотрю как на умалишенного. Пол — мрамор черный, ледяной.

— Делай! — рявкнул он. В голосе власть такая, что ноги сами подгибаются.

Ладно, думаю. Была не была. Сняла я перчатку с левой руки. Ладонь ноет, шрам красный, свежий. Опустилась на колени.

Коснуться камня сказал. Ну, коснулась. Холодный, гладкий. Пыль по углам, кстати, есть, халтурят слуги.

«Ну давай, — думаю зло. — Если ты там есть, магия эта огородная… Вылезай. Утри нос этому сушеному сморчку Ориону. Чтоб он подавился своим снобизмом».

Вспомнила я розу в лесу. Жар тот вспомнила, что внутри меня кошкой скребется. Представила, как он через руку в пол течет.

Сначала — ничего. Тишина. Слышу только, как Орион воздух набирает, чтоб гадость очередную ляпнуть.

А потом камень под рукой дрогнул. Теплым стал.

Кррак!

По мрамору трещина побежала. И не просто трещина, а зеленый росток из нее прет! Пробил камень, как картонку! Тонкая лоза, упрямая, зеленая-зеленая, вырвалась на свободу, спиралью закрутилась вокруг моей руки, но не больно, а ласково так.

И бутоны на ней — раз, два, три! — набухли мгновенно.

Чпок. Чпок. Чпок.

Три белоснежных цветка, на лилии похожих, только светятся изнутри, раскрылись прямо у сапог Советника Ориона. Запах пошел — свежести, весны, мокрой земли.

Зал ахнул. Кто-то попятился, на шлейф соседке наступил. Дамочка какая-то в обморок брякнулась — ну чисто кисейная барышня!

Я встала, колени отряхнула деловито. Голова кружится, будто я мешок картошки разгрузила. Вижу их лица: рты открыты, глаза выпучены. Шок. Трепет. И страх.

* * *

— Садовница… — прошептал Орион, на цветы глядя, как на змей ядовитых. Побледнел еще больше, хотя куда уж больше.

Валериус рядом стоит, бледный, но довольный, как кот, что сметану съел.

— Она здесь останется, — объявил он. — Жить будет в Восточной Башне. И любой, кто посмеет на нее косо посмотреть или, упаси боги, пальцем тронуть без моего ведома — узнает, почему меня Принцем Льда кличут. Я вас всех в ледяные скульптуры превращу, будете сад украшать. Аудиенция окончена! Все свободны.

И не дал никому опомниться. Схватил меня за локоть и потащил прочь из зала, через боковую дверку.

Только мы в коридоре оказались, и створки тяжелые отсекли нас от шума, как Валериус «сдулся».

Пошатнулся, к стене привалился тяжело. Лицо посерело, испарина на лбу выступила.

— Валериус! — я к нему кинулась, забыв, что минуту назад он меня раздражал. — Эй, ты чего? Не падай! Я тебя не дотащу, ты тяжелый!

— Я в порядке, — хрипит, а сам сползает по стенке. — Просто… голова закружилась.

— Ага, в порядке он. У тебя плечо горит, кровь идет! Показывай давай!

Потянулась я камзол расстегнуть, а он руку мою перехватил.

— Нет времени, Элара. Слуги… сейчас тут будут. Тебя в покои отведут.

— Да плевать я хотела на твои покои! Ты загибаешься! Без тебя меня тут сожрут с потрохами, на сувениры разберут!

— Элара! — он меня за руку тряхнул. Глаза мутные, но воля в них еще есть. — Слушай сюда. Ты сейчас пойдешь с ними. Запрешься. Никому не открывать, кроме меня. Поняла? Орион… он старый лис, он попытается…

Не договорил. Из тени, как черти из табакерки, две фигуры возникли. Стражи. Высокие, в доспехах серебряных, лиц не видать — ведра на головах. А с ними — мелочь пузатая. Существо, на гриб сморщенный похожее, уши — во, нос — картошкой. Домовой, поди.

— Ваше Высочество! — пискнул гриб, на пузо падая. — Мы всё подготовили!

Валериус усилием воли выпрямился.

— Отведите леди Элару в Восточную Башню. Накормите как полагается. И стражу у дверей — двойную. Головой отвечаете.

— Но, Валериус… — начала я. Как же его бросить-то в таком состоянии? Охламон же, помрет от заражения!

— Иди! — глаза его холодом полыхнули.

Я зубы стиснула. Ладно. Нечего тут сцены устраивать. Инструментов у меня нет, лекарств нет. Надо разведку провести.

— Я пойду, — сказала я тихо. — Но мы не закончили этот разговор, Ваше Упрямство.

Повернулась к домовому.

— Веди, Сусанин.

Домовой, которого, как выяснилось, Пипом звали, семенил впереди, что-то бормоча про «великую честь» и «диковину невиданную». Поднимались мы по лестнице винтовой, бесконечной. Ступени из кварца, скользкие.

Пип двери распахнул:

— Прошу, миледи! Ваши апартаменты!

Я зашла — и остолбенела.

Комната — не комната, а отдельный дворец какой-то! Потолок где-то в небесах теряется, звездами расписан. Кровать — на роту солдат хватит, балдахин шелковый, подушек гора. Камин огромный, а в нем не дрова трещат, а кристаллы какие-то светятся. Тепло есть, а запаха дымка, уюта — нет. Мебель белая, резная, на нее и сесть-то страшно — испачкаешь. Ковры такие пушистые, что ноги тонут по щиколотку.

Что сказать, роскошь, да богатство!

Только нежилое всё, мертвое. Музей, а не спальня.

— Ванна готова, миледи, — пищит Пип, на дверь указывая. — Водичка горячая, с маслами! Еда будет через минуту. Ужин из двенадцати блюд! Чего изволите еще?

— Домой изволю, — буркнула я, сумку на банкетку швыряя. — И ведро с тряпкой. И суп нормальный, куриный, а не ваши деликатесы из лепестков.

— О, домой никак нельзя, — Пип ручками развел. — Границы закрыты, буря магическая. А тряпку… зачем вам тряпка, миледи? У нас же магия чистоты!

— Магия у них… — проворчала я. — Ладно, брысь отсюда. И ужин тащи. Я слона съесть готова.

Пип поклонился и исчез, растворился в воздухе. Дверь захлопнулась, замок щелкнул.

Одна.

Я к окну подошла. Стекло холодное, толстое. Снаружи метель воет, белый свет застилает.

Сумка с корнем на кровати лежит. Я её взяла, шнурок развязала.

— Тилли, — прошептала я, и ком в горле встал.

Представила Бэт. Сидит она сейчас, бедная, у кроватки. Ждет. На дверь смотрит. А я тут. В шелках, в башне, с принцем раненым и кучей врагов под дверью.

Злость и отчаяние внутри в такой коктейль смешались — хоть спичку подноси, взорвусь.

— Садовница, значит, — сказала я в пустоту. — Цветочки вам выращивать? Чтоб красиво было?

Посмотрела на ладонь. Шрам белый, тонкий. Затянулся, как на собаке. Сила внутри бурлит, выхода требует.

— Глупый, упрямый Валериус! — прошептала я, кулак сжимая. — Зачем притащил? Думал, я тебе