Я спиной чувствую — его трясет. Рука, что меня к себе прижимает, горячая. Железо-то действует, яд по крови гуляет. А он, ирод, держится, вид не подает. Мужики… Вечно они так: «Я в порядке, дорогая», а у самих копье из спины торчит.

— Вам лекарь нужен, а не пафосные речи, — буркнула я, когда Черныш мягко шлепнулся лапами на широкую площадку перед воротами. Камень тут был полированный, скользкий — того и гляди шею свернешь. Песочком бы посыпать…

— Мне нужно, чтобы ты молчала, — отрезал он, сползая с седла.

Пошатнулся, бедолага, но тут же стрункой вытянулся, плечи расправил. Лицо — кирпичом, маска надменная, будто он не раненый, а на парад вышел. Эх, гордыня…

Мне руку подает.

— Спускайся. И голову держи прямо, не сутулься. Они страх чуют, как акулы кровь.

Я кое-как сползла со спины зверя, сумку с корнем к боку прижимаю — там мое сокровище, спасение для Тилли. Ноги дрожат, затекли с непривычки, штаны мокрые, холодно — страсть! Но я подбородок вздернула. Еще чего, бояться их. Чай, не барышня кисейная, аптекарь я.

— Кто — они? — спрашиваю шепотом.

— Мой Двор, — Валериус пальцами щелкнул, и Черныш в воздухе растворился, дымком черным рассыпался. Удобно, конечно: кормить не надо, выгуливать не надо… — Сборище стервятников и бездельников. Только и ждут, когда я оступлюсь, чтоб добить.

Ворота перед нами — мама дорогая! — серебряные, узорами коваными изукрашенные. Красиво, спору нет, но чистить такое серебро — это ж чокнуться можно! Сколько зубного порошка уйдет!

Распахнулись они сами собой. А за ними — коридор. Темный и длинный. И ни души. Ни стражи, ни дворецкого.

Мы вошли. Шаги наши — цок, цок — эхом отлетают. Сквозняк такой, что у меня аж зубы застучали.

— Почему пусто-то так? — шиплю я, стараясь от его широкого шага не отставать. — Все вымерли, что ли, от скуки?

— Потому что здесь никто не живет, кроме тех, кто власти жаждет, — бросил он через плечо. — Это Неблагой Двор, Элара. Тут друзей нет. Тут каждый сам за себя, и все против всех.

* * *

Идем мы через залы. Один другого краше и холоднее. Люстры хрустальные висят, как застывшие водопады, пыль на них, поди, вековая — не достанешь. Полы — зеркальные, черные. Идешь и видишь, какая ты растрепанная да несчастная. И везде — холод собачий. Отопление, видно, проектом не предусмотрено.

«Ну погоди,» — думаю зло. — «Дай только освоиться. Я вам тут печек наставлю, ковров настелю. Ишь, живут как в склепе».

Наконец подошли к дверям двойным. Оттуда гул доносится, музыка пиликает заунывная, на нервы действует.

Валериус остановился. Глаза прикрыл на секунду, вдохнул глубоко, как перед прыжком в прорубь. Открыл — а там лед сплошной, ни капли боли, или страха. Актер, право слово.

— Помни, — говорит тихо, и взгляд у него тяжелый. — Ты не человек сейчас. Ты — моя находка. Собственность. И ты единственное, что может их удивить до икоты. Не смей выглядеть жалкой. Спину ровно!

— Я не жалкая, — огрызнулась я, пятерней волосы приглаживая. — Я злая. И голодная. И домой хочу!

Уголок губ у него дрогнул.

— Вот и умница. Злость подойдет. Держись за неё.

Двери распахнулись.

Я ожидала увидеть бал. Или совет военный. Ну, на худой конец, пыточную. А увидела ярмарку тщеславия.

Огромный тронный зал. И народу — тьма! Существа разные, красивые — аж тошно. Высокие, тонкие, кожа светится, наряды переливаются, как чешуя у рыбы. И все стоят, бокалы с чем-то держат, лясы точат. Бездельники. Полы бы помыли, что ли, или носки вязали — всё польза была бы.

Музыка оборвалась. Сотни глаз на нас уставились.

Валериус идет сквозь толпу. Фэйри расступаются, кланяются, улыбочки кривят. А глаза-то злые, колючие. Смотрят на меня, как на таракана в супе. Любопытство, зависть и… голод. Нехороший такой голод…

— Ваше Высочество, — раздался голос, сладкий, как патока, и такой же липкий.

Выплывает из толпы… фрукт. Высокий, тощий, кожа как пергамент старый, волосы седые до пят. Советник, поди. Глаза черные, пустые.

— Мы не ждали вас так скоро. И уж тем более мы не ждали, что вы вернетесь с… — он нос сморщил, будто я помоями пахну, оглядывает мой плащ драный, сапоги грязные. — С домашним питомцем? Неужели в мире смертных дичь перевелась, что вы всякий мусор в Цитадель тащите?

По залу смешок прошел. Тихий, ядовитый.

Ах ты ж старый пень! «Мусор»? Да я чище тебя моюсь, у тебя вон манжеты серые! Я кулаки сжала так, что ногти в ладонь впились. В ту самую, порезанную. Больно, но отрезвляет.

Валериус остановился. Повернулся к нему медленно, с ленцой.

— Советник Орион, я смотрю, пока меня не было, ты совсем страх потерял. Язык у тебя длинный стал, укоротить бы надо.

— Я лишь выражаю недоумение Двора, мой Принц. Человеческая девка? Здесь? В священных стенах? Она ж навозом пахнет и железом дешевым!

— Она пахнет жизнью, — отрезал Валериус. — Тем, чего у вас всех уже веками нет.

* * *

Он к трону шагнул — глыба льда черная на постаменте, сидеть на таком — простатит заработать раз плюнуть. Но не сел. Развернулся к залу, меня вперед выставил, как диковинку заморскую.

Руку мне на плечо положил. Тяжелая рука, горячая. Пальцы сжались чуть-чуть — мол, держись, подруга, сейчас представление будет.

— Смотрите, — говорит громко. — И уши прочистите. Вы сколько лет ныли, что мир наш увядает? Что магия иссякает, источники сохнут, мы леденеем, дети не рождаются? Вы от меня чуда требовали? Решения?

По толпе ропот пробежал.

— Так вот вам решение. Я привел вам не девку. И не питомца.

Пауза. Театральная такая.

— Я привел вам Садовницу.

Тишина такая, что слышно, как у кого-то в животе заурчало.

— Садовница? — пискнул кто-то из задних рядов. — Да быть того не может! Род же прервался тыщу лет назад!

— Она смертная! Короткоживущая!

— Вранье!

Советник Орион вперед шагнул, лицо перекосило, аж пудра посыпалась.

— Это богохульство, Валериус! Садовницы — это легенды древние! А это — просто чумазая девчонка, которую ты в канаве нашел! Позор на седины наши!

— Чумазая, говоришь? — Валериус усмехнулся, и улыбка у него вышла страшная. — Элара, покажи им.

Я замерла. Сердце бухает: тум-тум-тум.

— Чаво? — шепчу я, забыв