Все ругаем низкопробное «мыло», а хоть приучили народ к правильному поведению в разного рода эмердженси. За десять лет. Глядишь, еще через десять лет на уровне инстинктов впитаются сценарные схемы решений внутрисемейных коллизий.

«Мне нравится мой народ, — не удержался я, — я счастлив, что вырос и возмужал под взглядами этих глаз. Что бы ни случилось с моей страной, эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...»

Уважаемые! Призываю всех и каждого не повторять моей ошибки! Разговаривайте вы, пожалуйста, с людьми на близком им языке! Не умничайте! Не старайтесь казаться отстраненнее, чем вы есть! Даже если очень противно...

— Ладно, пошли. К тебе. Проплачу по таксе и сверху добавлю. Только вот что. Давай-ка сперва найдем...

Тут я заметил, что на девчонке лишь тонкая какая-то кофточка, вся промокшая насквозь. И какие-то джинсы. То есть я раньше видел и тем более в руках держал, да как-то забылось.

А сама ни гу-гу. А я в куртке непромокаемой.

— Иди сюда, — распахнул свободную полу.

— Не пойду.

— Не понял... а. — Я привлек ее силой. — Ты не мертвых бойся, ты живых бойся. Скажи-ка мне вот что. Первое: как звать? Оксана? Хорошо. Второе... да чего ж тебя так колотит-то, погоди, решим вопрос... Второе: где у вас тут ближайший ночной? Согревающее необходимо, согласна? Оно же микстура от головной боли. Вот-вот, и я бы не отказался...

А мы уже шли безлюдными переулками, заборами, брешущими из-за заборов цепными собаками, тьмой, и мокрым холодом, и дождем, который существовал отдельно, сам по себе; шли сваленными у заборов кучами угля и просто бревен, и кучами чего-то еще, песка или опилок под пленкой; шли тяжелыми тучами в черноте над нами и над этим городом; шли запахом реки, и чем ближе к реке, тем дома за заборами становились солидней и добротней; а потом мы свернули, и к запаху воды примешались запахи солярки, и бензина, и ржавого металла, и дома сделались перекособоченными лачугами, и никто не встретился нам.

Не повидай я на своем перелетном веку множество разных городов и мест, окружающее могло бы показаться одним мрачным сном с ледяным ветром и листьями на асфальте, а потом — на сырой земле среди луж. Я вспомнил оставленный всего каких-то тридцать-сорок часов назад другой мир: хром и лак, и сверканье бокалов, и сверканье драгоценностей на женщинах; яркий свет и приглушенные полутона; разноцветье фишек и карт, и зелень столов, и — «Ставки приняты... ставки сделаны... ставки закончены...» И новую дорогу, и новую тьму, и ослепление от фар встречных траков, идущих связками по двое-трое-четверо...

А в какой-то момент — когда девчонка крепче уцепилась мне за руку, что ли? когда прижалась к боку, ища тепла? — в этот миг одна явь вдруг заместила другую, и уже то, покинутое, откуда я бежал, неудачно бежал, то оказалось не чем иным, как небылицей, сказкой из телевизора и гламура, сном о ненастоящей жизни, а это, мокрое и постылое, — жизнью подлинной, какая она есть, какой всегда была, какой ей быть и ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Все у меня не как у людей...

— Ой-ёй-ёй, отпустите, дяденька, больно! Я больше не буду!

— Чш-ш!

Я прикрыл ей рот ладонью и забрал из вывернутой руки свой бумажник. Прижалась она ко мне, ища тепла, как же.

— Ай, девочка Оксаночка, ай как нехорошо. С тобой по-человечески, а ты что? Ладно, не сержусь, проехали. Учти, поможешь мне — будут тебе денежки, не чета этим. Что здесь — мелочь... Значит, говоришь, нет поблизости ночного? Как же нам быть, когда душа жаждет, а тело слабеет? Куда ты меня вела? Правда к себе? Ну, ты дурочка, ведь меня первый раз видишь... Ну, не хлюпай, не хлюпай. Где у вас торгуют по ночам? Я же вижу, тебе тоже нехорошо.

— Во... во-от.

— Ну, пойдем, пойдем, сама постучишься, чужому-то не дадут небось, ага?

Я не вслушивался в ее переговоры со светящимся еле-еле окошком, лишь держался вплотную, отсекая возможность побега. И в дом, когда открылась дверь на деревянном крыльце и легла полоска света, не пустил. Только денежку дал. А потом принял тяжеленькую пластиковую бутыль.

Полторашки такие, чтобы кто знал из культурной публики, в народе моем любимом зовут — «чекухи». Чекушка — чекуха, понятно, да? От малого к большему. Все выше, и выше, и выше!..

Девчонка сунула мне шуршащий комочек.

— Это еще что?

— Как что? Сдача.

Тою же рукой, что кошелек вытащить хотела. Машинальным, знаете, таким движением, автоматически. Это видно, а если не видно, как сейчас, в темноте, то чувствуется, поверьте.

Господи! Сущий на небесах! Спаси ты меня и помилуй! Огороди от спеси и чванства, от снисходительной жалости и брезгливого любопытства горних высот к подножним болотам! Ничего не знаем мы о ближних своих, о дальних, о живущих бок о бок, выше и ниже, рядом и за горизонтом!

Но Господь, как сказано где-то в катехизисе моем, — молчал. Впрочем, я что-то зарапортовался...

— Себе... дурочка, себе сдачу оставь.

— Х-холодно, дядечка...

— И я к тому же. Без закуски можешь?

— Я по-всякому могу. У меня конфетка есть... вот. Только слиплась.

Ну вот тут ну никак не мог я ее не поцеловать, зассышку эту и минетчицу. Дитя своего времени и вечную юность мою. Как напоминание... неважно о чем. Напоминание.

Однако вспомнился мне и утренний хич-хайкер Федя, и я спросил, прежде чем глотнуть:

— Спирт?

— Не. Туг спиртом не торгуют. «Сам». Мы нарочно сюда ходим, чтоб не отравиться дрянью у цыган. Они димедрол мешают...

— Надо же, и тут до меня тральщики побывали, фарватер обезопасили. Ты зачем столько взяла-то? Не отравиться, так опиться, да?

Она — я ощутил под курткой — пожала плечами, а я... ну конечно — немедленно выпил! Вполне приличный самогон оказался.

И она, не вылезая у меня из-под руки, запрокинув растрепанную, мокрую, слипшуюся перьями головку юной поречанской бабетты из самой нашей посконной глубинки и провинции, окраинной, неумелой еще шлюшойки, — со мной за компанию выпила и она.

И по-прежнему от нее пахло туалетной водой «Эгле». Двадцать баксов за 50 мл.

Глава 11

Во сне и наяву

Разрешите задать вам один пустяшный вопрос. Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грусти?.. Можно подумать, вы с утра ничего не пили!

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

— Укрой меня еще чем-нибудь. Мне холодно.

Я огляделся в ее незнакомой комнате