подсунув правую руку ей под попу, выкинул квадратный кусочек картона и нажал педальку спуска.

Сирены уже заливались вовсю — ну прям тебе Голливуд.

— Это... за... тобой?..

— Это для меня. Тут правда нет другого выхода, кроме как через зал? Ну! Быстро! Кухня какая-нибудь, подсобка, кабинет заведующего? С окном. Это ж столовка бывшая, нет?

— Я... н-не знаю... Дяденька, не бросайте меня, мне нельзя в ментовку... в милицию то есть.

— Ага, вспомнила слова человеческие, поречанка-поречаночка.

Специфического шума с воплями и взвизгами из зала еще не слышалось, но кто там ехал в Выборг — он заткнулся. Синеватая сепия перед лицом колыхалась, но виделось сквозь нее сносно.

— Ладно, пошли.

Я осторожно выглянул сперва из кабинки (в соседней возились), потом из туалетной комнаты в коридорчик (никого). Девчонка тащилась за мной как приклеенная, но теперь уже держал ее я, и все это продолжало напоминать сцену из пошлого боевика, где герои бегут через сортир. С удовольствием бы я ее бросил, да нельзя.

Теперь нельзя — когда я прочел всего-навсего шесть слов с карточки.

Ну вот, и из зала донеслось...

— Это — куда ведет?

— Н-не зна...

Дослушивать я не стал, просто вышиб ногой узенькую дверь. Тряпки-швабры-ведра.

Нет, не может быть. Из любого положения всегда есть как минимум два выхода, и третий запасной, и четвертый — на тот свет. Не-ет, отцы, мы так не договаривались. Ишь ты вам — «не пренебрегайте случайностями»! Понапишут же. Где опять этот беззубый кастрат, а?! Впрочем, если бы выхода действительно не было, он бы как раз появился...

Выход в прямом смысле выпал на меня, когда мы с девчонкой притаились за портьерой перед залом, в котором уже, разумеется, шуровали. Свалился выход из незаметной ниши сбоку и сказал неожиданно интеллигентным голосом:

— Ты чё, в натуре, баран, ну ты не въехал? Т-ты ч-чё-ооо... — И продолжил движение, и упал бы с ненужным грохотом, если бы я по-братски бережно не положил на пол.

Переступив через, мы очутились в крохотном коридорчике, этаком аппендиксе, где троим тесно. Но нас-то было всего двое, и, главное, здесь была еще одна дверь. А за ней помещение с нормальным человеческим окном. Зарешеченным, но не по-современному, а решеткой из тех, что я назвал бы раритетно-провинциальной. От маленькой четвертыжружности в углу расходятся веером прутья.

— Держи дверь!

Света от уличного фонаря за углом как раз хватало. С первой и второй рамами я справился быстро. Оборвал проводки сигнализации, нуда теперь один черт. А с решеткой пришлось попотеть. Я взялся... Натруженные в схватках с жизнью, умелые руки мои... Готово!

— Пролезешь? Давай следом! — А сам думаю: где? где ты, мой спасительный девиз «Все наверх!»? Для чего я тебя бросил там, среди чужих людей, так и не притронувшись ко второй двойной?!

Первый этаж оказался неожиданно высоким, и я здорово ушиб колено.

— Ловите, дядечка!

Она была нетяжелой, зато крепкотелой, и все, что требуется, у нее имелось в достаточных количествах. Что ж, вот и дополнительный бонус мне, подумалось мельком.

— Ой, чего это!..

— Не ори, дура.

Окно выходило в закуток заднего двора, и хотя с противоположной, фасадной, стороны «Оазиса» слышались всякие неприятные звуки, здесь пока никого не было.

Кроме трупа.

Что это труп, перетащенный сюда, в чернильную тьму, отсекающую свет фонаря, что заглядывал в спасительное окошко, я определил на ощупь. Он был в куртке, и это было кстати. Не рассекать же в рубашечке под вновь заморосившим осенним дождем.

Я стащил куртку с тела.

— Зачем вы его тянете, пусть себе валяется, пьяный. Убегать надо...

— Тихо.

Я не собирался выволакивать его на свет целиком, мне нужно было лишь взглянуть на его лицо, чтобы убедиться... Я убедился, но лица, как я уже говорил, увидеть было не суждено.

Его не было.

Стертая, как на наждаке, плоть еще сочилась черной кровью, шея неестественно вывернута, позвонки сломаны.

— О-о-ой...

— Тихо, сказал. И не вздумай теперь удрать от меня. Во мне одном твой шанс. Если что раньше было, теперь «мягкого» повесят. Знаешь, нет трупа — нет дела, есть труп — есть дело...

Ногой я откинул голову трупа в темноту, натягивая куртку. Я узнал ее по характерной выпуклой вставке на спине и на плечах. Это был водитель Серого.

Мы с Серым прошли внутрь почти сразу. Двое охранников у входа — тоже. Больше на паркинге перед «Оазисом» не оставалось никого, кроме него, пугавшего меня пистолетом, да копошившегося где-то под машиной небритого хлипкого алкаша.

А пистолет вообще не тронули — оттягивает карман.

Глава 10

Наяву и во сне

А она взяла — и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка.

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

«Оазис» примыкал углом к пятиэтажке, единственной, должно быть, на всех этих Поречанах, и из надежной тьмы переулка за нею я, почти не скрываясь, мог наблюдать за происходящим.

Выводимые и запихиваемые в подогнанный автобус персонажи уже не казались теми симпатичными посетителями, какими они были внутри.

— Как кино называлось? Ну, недавно по телеку? Про борьбу доблестных органов в тяжкие годины разрухи?

— Н-не... не помню. Пойдем, а? Пойдемте, дядечка. Хотите, правда ко мне пойдем, я тут близко. И родоков сегодня дома нет, в деревню отвалили...

— Они — в деревню, ты — на промысел... Дядечки, миленькие, усатенькие, мы — блоковские Незнакомки, хочете, идите с нами, мы вам покажем электрические сны наяву! — пропищал я противным голосом.

Девчонка даже всхлипывать забыла. Отпрянула, как от гадюки, насколько позволяла длина наших двух рук.

— Тогда отпусти, козел! Отпусти, говорю, чего пристал! Больно! Я кричать буду!

— Давай-давай, — проговорил я рассеянно, не отрываясь от площади, где начали разъезжаться, — кричи-кричи, внимание граждан привлекай, глядишь, и наряд вызовут на подмогу слабой девчушке перед маньяком-насильником. Ты ж меня не знаешь, кто я таков, откуда, с какого боку припека, а тебя, я чувствую, тут каждая собака... Учти, девочка, я писатель не местный, попишу — и уеду, а тебе тут жить.

Спектакль на площади был показан, что ни говори, красочный, эффектный, а вот со зрителями оказалась напряженка. Хотя, может, оттого, что отсутствовало должное шумовое оформление. Сирены... что сирены, повыли — и ладно, а вот кабы пострелять, припомнить кабы горяченькие девяностые... Так или иначе, из партера, похоже, смотрели только мы с девчонкой. В пятиэтажке даже окна многие потухли с появлением сразу большого количества казенных машин. Или из темноты виднее? Я тебя вижу, ты меня — нет, да