Место было уже близко. С точностью до километра мог сказать. Однако выпил это я, захрустел конфеткой, проощущал все ощущения, проразмыслил все мысли, поднялся, охнув... вот Горилла, сволочь! ну, недолго ему уже... если только я все правильно понимаю... и сказал:

— Идемте, господа, здесь недалеко. Но одно условие. Эта милая девушка пойдет с нами, и не просто пойдет с нами, а является моим гонораром. Вы получаете что хотели, то есть я привожу вас к месту, а дальше ваше дело. А мы с девушкой Оксаной уходим. Вдвоем. Иначе я ни за что не отвечаю.

И ведь чистую правду говорил, вот что главное!

Оторопевшая девушка Оксана переводила взгляд с одного на другого, с третьего на четвертого, но ей ничего не сказали, лишь Горилла Вася осклабился: «Понравилась, да?» — и толкнул меня плечом почти по-дружески.

— Знаешь, родной, кого ты мне сильно напоминаешь? — сказал я.

Все задвигались. Я взял девушку Оксану за руку и держал крепко, как она ни дергалась сперва.

На крыльце же, когда мы вышли плотной группой в остающуюся все такой же сырой и непроглядной ночь и ветер подхватил и бросил в лицо горсть дождя с мокрыми листьями, — здесь я с силой пнул девушку Оксану в щиколотку и, не успела она охнуть — или выматериться, — завалился сам и завалил ее поверх себя.

Хлопков глушителей почти не было слышно. Только четверка впереди и позади нас вдруг дернулась всяк по-своему. Горилла закружился, откинув голову. Риторический взвизгнул, прежде чем упасть, а ГГ с Аденоидом просто повалились, как снопы.

— Быстрей, быстрей!

Мы бежали, завернув за угол, еще завернув, бежали вверх и бежали вниз, девушка Оксана вела, а я прижимал к себе подхваченную в самый последний момент из комнаты чекуху, и все во мне ликовало: угадал! угадал единственную минутку, когда мне еще могли помочь, не выходя из заданных границ! Молодец я.

И самогона оставалось граммов семьсот. Тоже важно.

Глава 13

Тайна души

Надо чтить потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть там и нет ничего, пусть там дрянь одна — все равно: смотри и чти, смотри и не плюй...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

—...а духи мне этот седой сам подарил. На, говорит, это просто так, ни за что, а если согласится, ну, ты и его приведешь к себе, то пять тонн тебе, как с куста. Откуда я знала? Я вообще-то к себе не вожу, чего там, долго ли мужику надо — две минуты, все дела. У меня не ночлежка, а то знаешь, как бывает... Нас пятеро у мамки, только Мишка маленький помер. Он после меня был, на год. Я его и не помню. Старший, Славка, сидит, Володька отсидел, вышел, уехал куда-то деньги зарабатывать, в Москву, в Питер, не знаю. Мамка со своим... я его и отчимом-то никогда не называла... они больше в деревне, это тридцать километров. Ко мне лез, я ему яйца отбила, больше не лезет. Мать в деревню зазывает: я старая, тяжело с хозяйством, а чего я там забыла. Е...ся со своим чмошником облезлым она не старая. Андрон, тоже брат, средний, он у Серого как бы заместителем, меня в «Оазис» пристроил, а то я раньше на трассе... Его, наверное, с остальными вместе повязали. Скажи, а это точно не из-за тебя? Ну, как седой говорил? Его точно там положили? И уродов, которые с ним? Теперь за нами будут охотиться? Ну, не молчи ты, слышишь, мне же идти совсем некуда!

— И не ходи, — посоветовал я, не размежая век, вдыхая вонючий дым костра. — Ты этого седого видела раньше? В «Оазисе» вашем, к примеру?

— Не... Андрон подвел, сказал, работа есть, а седой сразу тебя показал. У стойки. Ты отраву свою глотал.

— Молчи, если чего не понимаешь. И слушай, поставь какой-нибудь следующий трек. Я этих слезных исповедей наслушался... Кто из гламура, кто, как ты, — от сохи, а по сути все вы одинаковые. Скучно.

— Может, кому скучно, а это моя жизнь.

— Была твоя жизнь. А теперь жизни твоей настал капут. И никто за тебя не заступится, и никто тебе не поможет. Кроме меня. Ты принца на белом коне хотела когда-нибудь? Ну, все вы хотите... Вот он, перед тобой.

— Принц, блин.

Я представил себя со стороны. Пьяный, грязный, морда разбита, остатки самогона на донышке. Тут, кстати, от моих когда-то бриониевских портков отлип и свалился здоровенный кус глины. Промокли они и на заду.

— Ладно, девочка, не дрейфь. Осталось чуток потерпеть. Напрячься...

— Всю жизнь это слышу.

— Не поверишь, моя жизнь почти втрое длинней, чем твоя, но и я всю жизнь слышал то же самое. Где там водка?

— Сидим, как бомжи.

— Бомжи и есть. Без определенного места жительства. Я — давно, ты — с этого дня... Подбрось-ка еще дощечек, зябко чего-то перед рассветом. Что было в этих бочках? Так воняет...

Девушка Оксана фыркнула, но деревяшки от разломанного бочонка в огонь стала подбрасывать.

Я нашарил скользкий круглый бок, взболтнул, проверяя. Еще есть, но так ведь это последний стратегический запас.

Позвал:

— Эй! Я тебе сдачу отдавал — где?

—...! — зло сказала девушка Оксана. — Так и знала, отбирать будешь, дома спрятала... Спрятала.

— Да, — заметил я несколько элегически и просмаковал сивушный глоток. — Где дом? Где дом наш и хлеб?

В нашем бегстве дыхалки мне хватило минуты на три, не больше. Боль в разбитых ребрах была адская. Пусть земля обезьяне Васе будет щебнем острым, будет стеклом битым, будет гвоздями ржавыми.

Мы пересекли следующую улицу, протиснулись между заборами, шуганули какую-то раннюю тетку, ковылявшую от своих ворот за пес ее знает каким своим ранним делом. Тут улицы одноэтажных частных домов отделялись одна от другой глубокими оврагами, спускаясь вместе с ними к реке. В оврагах, разумеется, пучились помойки, каждой улице своя, эксклюзивная свалка, и мы как раз продрались сквозь одну, и поднялись по мокрому травяному склону, и я отряхивал с ног гнусь и держался за бок.

И тогда — рвануло.

Пламя от дома девушки Оксаны взметнулось клубком, озарило низкие тучи, отразилось на миг в слепых окнах, по ушам ударил хлопок, близко зазвенело разбитое стекло. А потом там загорелось уже спокойней, но мощно, уверенно.

К удивлению, девушка Оксана не стала вопить, зажимая ладонями рот, размазывать слезы ужаса и отчаяния, рвать волосы, бледнеть лицом. Да я бы в темноте и не разглядел. Вообще ни