одного человеческого вскрика не раздалось. Только примолкшие было цепные кобели дружно заголосили в свои сто глоток, а я сказал: спокойно, взрыв бытового газа, модная отмазка последнее время. А девушка Оксана сказала по-мертвому: все, п...ц! Бросила через плечо безразличный взгляд на пылающий дом родной и пошла, более не оглядываясь. На меня ее реакция произвела такое впечатление, что я даже догнал и дал ей выпить.

За крайним покосившимся домом пропала в ковылях и чертополохах и та незаметная тропка, что пока вела нас. Голые кусты обступили бандитскими харями. Где-то — далеко — слева осталась река и приречная промзона. Где-то — далеко — справа должен был быть лес. Где-то — далеко — сзади остался этот город. Нам повезло, мы набрели на груду полусырых разбитых ящиков и бочек, и я сумел настругать щепок крохотным складным ножичком, отыскавшимся в кармане куртки, и эти щепочки загорелись, дымя и воняя.

У нас был свет и тепло на ближайший час. Что еще надо людям? Я любовно огладил пластиковый бок бутыли.

— Опять много текста, девушка. Знаешь: душа! помни! в тебя плюнут первой! Кто сказал? A-а, не знаешь. Я это сказал. Или иной гений, но это несущественно.

— Умойся, гений. Вся рожа в кровище. Сейчас светло будет.

— Твои приятели постарались.

— Они мне не приятели, сколько говорить!

Умываться остатками блаженной влаги было бы недопустимым расточительством, хотя, возможно, и показано с медицинской точки зрения, имея в виду дезинфекцию там, то, се. Я, однако, нашел в освещенном круге лужу, где воды было побольше, чем грязи, и кое-как смыл засохшие корки.

— «Если б я сейчас выпил, я не был бы так расщеплен и разбросан... — приговаривал я, шипя и морщась, — не очень заметно, что я расщеплен?»

— Нажрался уже, — констатировала девушка Оксана. Неприветливо констатировала и злобно. Села на корточки и стала думать, глядя в огонь, — взгляд ее остановился, но не по-мертвому, как ее речь, а, напротив, был живым и сосредоточенным.

Я не люблю, когда женщины начинают думать. Напряженно размышлять на какую-то им одним ведомую тему. Отношусь с опаской. Особенно когда такие вот девчонки. Ничем хорошим, в том числе и для них самих, это, как правило, не заканчивается, но один из присутствующих здесь и сейчас двоих был мне отчего-то сильно дорог; думаю, нет надобности уточнять, кто именно.

— Ответить, дорогая, на мой пассаж следовало так: «Совсем ничего не заметно. Только рожа опухла». Тогда бы я продолжил в стиле диалога: «Ну, это ничего, рожа — это ничего...» И сразу в ходе культурного обмена выявилось бы, что человечки мы одной интеллектуальной линии, сходного эмоционального рисунка и практически равной коммуникативной направляющей... И мы жили бы долго и счастливо, и умерли в один день, — закончил я.

— Невесть чего лепишь. Тут думать надо, делать чего, а ты гонишь пургу...

— А! — сказал я, — поняла теперь вечную свежесть этого самого вопроса! А спорила! Эх, Оксаночка, что деньги — тлен и лжа. Сольемся, любимая, в прощальном экстазе! Выпить хочешь? — спросил я нормальным голосом.

— Я в ментовку пойду. — Она все смотрела в огонь. — Все расскажу. Про тебя. Не двигайся! — завизжала вдруг.

— Да я и не думал никуда двигаться. А ты иди. С братцем повидаешься. Он там тебя ждет не дождется. И Серый с ним.

— Ты! Это все ты! Ты их сдал! Ты навел! Я слышала, как тебя седой называл! Наводчиком, вот как! Ходишь, наводишь... Не пойду я в ментовку, я к пацанам пойду! Кишки тебе на голову намотают, сука! О-ой!..

Мне были очень болезненны резкие движения, но я прыгнул из положения полулежа, успев поймать ее за лодыжку, дернуть вниз, перехватить за руку, подмять под себя.

— Гад! гад! — всхлипывала девушка Оксана, — когда стрелять начали, ты мной сверху прикрывался... мужик, тоже... пусти, сволочь!

Надо же, подумал я, запомнила. Чуть-чуть приотпустил... и выпустил совсем.

— Не убегай, — попросил, возвращаясь на прежнее место, — еще сколько-то, а? Что тебе полчасика. Пусть хоть развиднеется. Там и пойдем каждый в свою сторону. С деньгами... ну, извини, мои тоже сгорели. Но предложение остается в силе. Ос-тянешься — разбогатеешь. Уж не за флакон парфюма и за паршивую пятерку, обещаю.

Девушка Оксана шумно дышала, зыркала глазами, отфыркивалась, передергивала плечиками (выходя из дому, накинула какой-то куртофан с капюшоном), наконец вернулась к костру. Заправила за ухо светлую прядь; блондиночкою была девушка Оксана, уточню я здесь, пока момент подходящий.

— Наводчик и навигатор — две большие разницы, девочка. Не путай. Я — навигатор. Я лишь показываю местонахождение. Обозначаю, так сказать, проблему. Привлекаю внимание к теме. — Я развлекался. — Остальное вы все решаете сами.

— Кто решает? Я решаю? Ты чё, стёбнулся? Чё я могу решить? Ты про чего вообще, дяденька?

— Вы — в широком смысле. Вы вообще. Все остальные. Человечество минус я.

Она помолчала. Сунула руку в карман, сунула в другой.

— У тебя курить есть?

— Ты уже спрашивала.

— А... Ну, дай глотнуть.

— Не наглей только, по чуть. А то я ничего не увижу. — На ее все еще недоверчивый взгляд поверх бутыли: — Ну по-чес-ноку, ну! Чем хошь поклянусь! Колечко я тебе нашел, нет?

— Колечко... — Она вернула чекуху. Граммов триста пятьдесят еще, прикинул я. А опьянения нет. И сепийной планкарты нет, хоть застрелись, действительно. — Колечко, — протянула. — Колечко колечком, ты, может, случайно... А сколько ты мне дашь? И что делать надо? Я на мокрое не пойду.

— Ах, мадемуазель... мадемуазель, пардон; вы в плену стереотипов. — Еще один, небольшой, чтоб давать ему специальное название, глоток вернул мне философический настрой. — Причем устаревших. Какое мокрое, все свершается не нами... Высшие силы нас грозно блюдут, ха-ха... Ну, сколько тебе дать? Сто тысяч хочешь? Миллион? Два?

— Миллионер обдристанный...

— Но-но! Этого не было.

— Что ты можешь обещать, когда сам не знаешь, что ищешь? Или седой врал?

— Отнюдь, — сказал я светски, делая жест чекухой, — все обстоит именно так, как поведал сей почтенный джентльмен, мир его праху. Но ты должна понять, я по мелочам не работаю. Сама видела, как меня прикрывают. Не в твою же честь салют был.

— Их всех прямо там поубивали?

— Не убили, так сгорели.

Я сильно сомневался, но ей знать этого было не надо.

С чрезвычайным любопытством я наблюдал все перипетии мыслительного процесса, запущенного на этот раз мною. Каждый малый поворот отражался на хорошеньком курносом личике. Все колебания и сомнения прописывались крупными буквами, как на ушедших в Лету тетрадных страничках в косую линеечку. Мама мыла раму, Маша мыла Лушу...

— Миллион — баксов? Или евриков?