что назрела; а как начинает хмель проходить — нет, думаю, еще не назрела, еще рано браться за оружие...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Я полз, как букашка, скатившаяся в гости к муравьиному льву. Склон сыпался и сыпался подо мной. Как в триллере. Как в блокбастере. Как во сне. Как в сыром карьере над загаженной промотходами срединной рекой в средней полосе России.

Голосок девушки Оксаны после первого придушенного вскрика я более не слышал, а потому следовало поторапливаться.

Эй, ты! — хрипел я, — не смей! Не смей, бычара!

Я наконец перевалился через кромку обрыва.

— Отставить! — каркнул сорванным горлом.

— А т-сево? Вадной? — очень удивился Бык, разгибаясь. — Ну, вадно, вадно, я потом. Какие мы неф-фные...

С видимым сожалением он свернул и сунул гарроту в карман своей необъятной куртки.

Девушка Оксана копошилась на мокрой земле, придавленная высоким армейским башмаком на тройной подошве. Я ударил Быка по колену:

— Убрал! Живо! — Помог девушке Оксане подняться, бормоча: —...ноги его подобны столбам мраморным, живот его — ворох спелой пшеницы... Сиди! — велел я ей, снимая и бросая на землю свою куртку, хотя самому было очень холодно. — Не дури и не вздумай бежать. Тут не шутят.

Девушку Оксану мелко трясло. Она обеими руками держалась за шею. Я ее слегка пожалел и тут же забыл.

Вездеход Быка стоял впритирку, был в надлежащей мере грязен. Бык предпочитал неброские, но самые мощные машины. Ну, естественно.

Я открыл заднюю дверь, сел — ноги наружу, прячась от ветра, но так, чтобы девушку Оксану из поля зрения не выпускать. Быку пришлось стоять передо мной навытяжку, и мизансцена сия проливала мирру и ладан на мою истерзанную, заплеванную душу.

— Дай! Сразу две давай, не жмоться.

От черных шершавых горошин, мгновенно растаявших на языке, мир сделался реален и четок, как строевой плац. Горошины смыли начисто картинку со стекла, но, вместе, выдернули пробки из ушей, дрожь из пальцев, тошнотный ком из желудка, гвозди из ребер, жжение из губ-оладий. Я знал, что и опухоли спадут буквально через несколько минут и еще через несколько рассосутся гематомы. Я знал это точно.

А картинку я уже помнил и так.

Пульсирующий желвак на затылке горошины тоже убрали начисто. Палка все еще валялась на краю обрыва в траве. Просто обломок доски с темной корой по краю... с обзолом, вспомнил я. Ну, теперь совсем хорошо. Дура-девка, саму бы тебя тем же по тому же...

Я вновь протянул руку:

— Дай!

— Вадной, бойсе двух нейс-зя. Сейдеть-ско пук, ао'та хвоп, квовуфка в гововуфку — х'яп! Гемо'аидайный инсуйтик, будьте 'юбезны! П'и вск'ытии никаких сведов, но на вид твупик о-осень неквасивый...

— Дурак, — сказал я, — Ибн-Сина. Сумку подай, скот.

— Ты фсе-таки поостовофней на пововотах, вадной. Заносит, мофефь не в-фписаться. Свок и тебе когда-то выйдет, да? Уф я тебе тогда за твои своветьски п'идумаю фто-нибудь особенного. Специайное, д'я тебя вить-сно. Думай об этом, вадной, думай.

Бык вытащил полную сумку, копию моей, утраченной вместе со всем остальным. И в сумке, конечно же, призывно звякнуло. Я выбрал темную флягу.

Свинтил пробку.

Сделал глоток.

Сделал другой.

Подержал напиток во рту, гоняя по нёбу, лаская языком.

Блаженство.

Сладкий дымчатый привкус грецкого ореха и мягкий толчок изнутри в темя благородным алкоголем.

В такие случающиеся промежутки на маршруте я люблю сладкое. Я вообще сладкоежка. Любишь сладкое — вырастешь добрым. Мне мама так говорила.

— Отнеси ей... — я покопался пальцем в горлышках, —...вот это. Замерзнет девица.

— «Гатишь кас-зенное добво на васходуемый мате'ьял...

— Ладно, не заводи — шарманку... Неси.

Пока Бык делал четыре шага туда и почти столько же обратно, я успел глотнуть сладкой ореховой влаги еще разок. Просто для удовольствия. Представил, как алкалоиды взаимодействуют с нейроанальгетиками боевой группы в моей собственной крови. Наверное, это похоже на микроскопические атомные взрывы.

— Ну-ка, чего это у тебя в ухе? Вытаскивай, вытаскивай.

В правой мохнатой ушной воронке Быка прятался наушник-капля. Даже сквозь посвист ветра и шум песковозов внизу пробился долбящий звучок. «Айрон мэджик», что ли.

— Да ты у нас меломан. Железный фанат. Не знал. — Я правда не знал. И черт с ним. — Где колеса мои? У вас ночь была, чтобы найти.

— Квянусь, вадной, весь говод на уф-фы поставиви! Ис-сем. Менту'у подквючиви, гаиф-фников. Ско'ей ф-всего, неп'едви-денная наквадка, бывает, сам с-знаесь.

— «Оазис»... ну, шалман, который почистили, — это с какого краю?

— Местные васзбовки. Мы ни п'и т-сем.

— Вы всю дорогу ни при чем. Дай!

— Скойко тебе, вадной? Какими?

Я прикинул, сказал. Бык отслюнил тонкую пачечку.

— А помельче нет? Тут замучаешься... ладно. Вот придушат где-нибудь из-за паршивого рубля.

— Не фастай по помойкам, и не п'идуф-фат.

— Как раз туда собираюсь. Набор.

Жирные глазки Быка загорелись. Если я гребую набор — значит, вот-вот. Цель проклюнулась. Развязка, понимаешь, близка. Для порядка Бык поломался:

— Да вадно тебе, вадной, с-сто ты ф-все сам да сам, до самого конца. Ты тонко секто' обознат-сь. А ус-з мы там дайф-фе своими сивами...

При этом распахнул переднюю дверь, погрузился внутрь, отклячив жирный зад, под сиденья, зашуровал там.

Я почти весь высунулся наружу. Момент был подходящий. Я смотрел на натянувшиеся камуфлированные портки.

Но я сдержался. «Подходящий момент». Даже прыснул двусмысленному и не слишком приличному намеку.

Девушка Оксана скорчилась, подоткнув мою куртку. Опять моросил дождь. Сейчас девушка Оксана была лишь брошенным гадкими дядьками одиноким ребенком, замерзающим, которому некуда идти, у которого никого на всем этом жестоком свете не осталось. Никого? Хорошо, если так. Ребеночек... У меня заныло в затылке, несмотря на действие черных горошин. Черт, пить действительно не надо бы сейчас...

Я сделал еще глоток.

Бык гудел из глубины машины:

— А как мы тебя девжим-то, вадной? Я вас с девкой тойко минуто-тсек на пятнадт-сать и те'яв — когда вы тсевес-з заднее окос-ско ввануви. Да, вадной, того ш-жму'ика ты с-задевав? Квассит-сески, пос-здвав'яю...

— Вставишь ты себе зубы когда-нибудь, бычина?! — ругнулся я рассеянно, думая о другом. — Половины понять невозможно.

Бык наконец вылез, подал мне сумку-портфель, в каких носят ноутбуки. Я не стал открывать, смотреть. Набор. Этим все сказано.

— Почему раньше не проявился?

— Зат-сем? Тыс девкой койку вомаес-сь, а мне — светь-тску дейфать?

— А когда меня прессовать начали?

— Не зап'ессовави ф-фе до смейти, вадной. Ну, а потом...

— Потом суп с котом, — сказал я. Поднялся, взял его за отвороты куртки: — Где «маяки» на мне? Колись, бычара! Я тут предмет одежды в одном социальном учреждении оставил — вдруг бы на нем? Как бы ты меня держал?