оказываются и Вика с Варей. Вот тут я замечаю, что у девочек даже следа от весёлости нет, только какая-то тоска в глазах.

— Мы все здесь знаем, как бывает плохо, а кто-то — и очень плохо, — начинает говорить Варя. — Поэтому благодарны за то, что у нас есть тут, несмотря на… — она всхлипывает.

— Чаще всего умирают мальчишки, — негромко объясняет сестрёнка. — Нам говорят, что они переведены, но мы-то знаем…

— Мы не хотим знать, что здесь происходит, даже если и убивают, — подхватывает Варя. — Ради полугода тепла я согласна умереть. Вот и Вика согласна на что угодно, только бы не били…

Вика начинает плакать. Она плачет очень тихо, но её хочется просто обнять, погладить, расспросить. Маша рассказывает, что Вику долго били, потом мучили совсем по-другому, а когда она почти сошла с ума, появилась полиция. Но только когда почти поздно было. Девочку подлечили, направили сюда, а через месяц вдруг обнаружили рак, однако шансы у неё есть. Очень маленькие, но есть.

— У главной куплены все, сверху донизу, — объясняет мне Варя. — Серёжа, был такой мальчик, он хотел, чтобы узнали о нас, но просто исчез, и всё. И не он первый.

— Но зачем? — не понимаю я. — Опыты, что ли, ставят?

— Она у тебя умная, — говорят Машке, на что сестрёнка улыбается.

— Мне три месяца понадобилось, чтобы понять, — произносит Вика. — Но я согласна. Это не больно, ну а то, что умру, — так все умирают…

Оказывается, в этом детском доме ребёнок живёт максимум год. Поэтому они улыбаются и берут от жизни всё, что могут. Каждый из них знает, как бывает хуже. Когда бьют, делают другие вещи, душат, травят… И, выбирая между такой смертью или, например, быть утопленным в унитазе, предпочитают такую. Это, конечно, дольше, но тут у всех нас есть хотя бы тепло. А я… я не знаю, что сказать. Что бы на их месте выбрала я?

Почему люди не могут быть добрыми просто так? Почему им обязательно нужно кого-то мучить и убивать? У меня нет ответа на этот вопрос. Зато я узнаю, что корпуса и спальни прослушиваются, поэтому там ни о чём «таком» говорить нельзя. Ну а потом начинает плакать сестрёнка, рассказывая о малышах. Я понимаю, откуда она знает и умеет обходиться с такими, как я. Две пятилетние девочки, которых никто не пожалел. Я не знаю, смогу ли я повторить этот рассказ.

— А теперь у меня есть ты, и я… я не хочу жить без тебя, — признаётся мне Машка.

— Я не буду жить без тебя, — обещаю я ей.

Потому что это действительно так. Я просто знаю, что мы теперь вместе до самого конца. Мы сестрёнки. Навсегда-навсегда. И ничто этого не изменит. Может быть, нас даже похоронят вместе, тогда мы и после смерти не расстанемся. После, получается, очень скорой смерти. Только немного подождать, — так, да?

Глава седьмая

Я пока выбрасываю из головы выясненное мной. Понятие «всё куплено» мне знакомо, после того как «мама» меня убила руками медсестры в хосписе. Мне всё ясно: попробую что-то вякнуть — и исчезну, а Машка останется одна. Так что пусть, тем более что девочки мне всё очень хорошо объяснили. Вот я и принимаюсь улыбаться всем, стараясь не думать о смерти, да и не страшит она меня. Это точно не будет «до срока», потому что не от меня зависит, а от убийц.

Так проходят две недели, в конце которых мне снимают гипс. Руке ещё больно, да и не двигается она, но Маша помогает мне разрабатывать пальцы, массирует их, отчего рука восстанавливается даже быстрее, чем я ожидаю. Улыбчивая Машка не даёт расстраиваться, а сердце себя никак не проявляет. То есть боли нет, хотя уже несколько раз должна была быть.

Я замечаю, что сестрёнка начала как-то быстро утомляться, почти как я. Поначалу я думаю, что это из-за того, что она хочет меня поддержать, но потом замечаю бледность, всё чаще укладывая её рядом. Скоро нас увезут отсюда, потому что наш отдых заканчивается. Это жалко, конечно, но мы с этим всё равно ничего сделать не можем, поэтому нечего и думать.

Вот и приходит срок отправляться обратно. Мне даже интересно, как именно будут нас везти — поездом, получается? Но спрашивать я не спешу, чтобы не портить себе сюрприз. В конце концов, какая разница? У меня сестрёнка есть, а ещё Варя, Таня, Вика и куча девчонок и мальчиков. Мы держимся вместе, несмотря на разницу в возрасте, правда, я понимаю почему. Ведь каждый день для кого-то может быть последним. Но я благодарна этим экспериментаторам за то, что у нас есть эти дни, позволяющие мне почувствовать тепло и не заставляющие думать, как выжить.

— Автобус подан, — сообщает нам Марьиванна, появившись в столовой, где мы доедаем завтрак. — Туалет в автобусе есть, — дополняет она. — Маша, о Кате позаботься!

— Хорошо, Марьиванна! — кивает ей сестрёнка.

Я знаю, что значит «позаботься», — надо влезать в подгузник; туалет, конечно, есть, но не для меня. Еще неизвестно, как я в автобус попаду. Впрочем, как-то попаду, наверное, чего об этом думать-то? Надо вот по-быстрому доесть кашу и унестись переодеваться. А потом уже в автобус… Значит, нужно будет сидеть, зато хотя бы обниматься нам никто не запретит. Вот и хорошо.

Я уже сама управляюсь с коляской, поэтому Маша не устаёт ещё сильнее, что позволяет нам быстро достичь спальни. Не то чтобы я смущалась переодеваться перед всеми, но подгузники в спальне же остались, поэтому всё равно туда надо. Также я замечаю, что Вика ещё бледнее стала, как привидение прямо. Наверное, это что-то значит…

— Давай на прощанье берёзку обнимем, — неожиданно даже для себя предлагаю я Машке.

— Ладно, — улыбается она. — Что с тобой делать, пошли.

Натянув что положено куда положено, мы выезжаем в суету сборов. При этом Машка предупреждает Марьиванну о том, что мы с лесом попрощаться едем, на что та просто кивает. Увидев в её глазах равнодушие, я чувствую: она просто притворяется, ни разу она не добрая и отлично знает судьбу каждой из нас. Что же, я и не ожидала чудес. Хорошо, что я не ошиблась.

Мы подходим к ближайшей берёзке, и я отлично понимаю, что этот лес, речку неподалеку, да и сам лагерь мы видим в последний раз, но мне не грустно. Можно сказать, я давно готова отправиться к той самой тётеньке в чёрном плаще, только вот с Машей расставаться совсем не