хочется. На этот раз сестрёнка соглашается обнять дерево и меня одновременно. Наши руки соприкасаются, я смотрю в Машины глаза и изо всех сил желаю, чтобы мы не расставались никогда. И тут я чувствую: что-то происходит. Как будто сама природа соглашается с моим желанием.

Посидев так некоторое время, сестрёнка расцепляет объятия, прогоняя тоску, появившуюся в её глазах, и улыбается мне. Пора, я понимаю. Мы медленно идём туда, где ждёт большой красивый автобус, который увезёт нас отсюда навсегда. Я слышу хруст за спиной и оборачиваюсь на мгновение, чтобы увидеть, как падает только что бывшее цветущим иссохшее дерево. Кажется, берёзка отдала все силы нам, может быть, подарив ещё немного шансов на жизнь.

В автобус меня заносит водитель, усаживая вперёд, рядом сразу же оказывается Машка, а с другой стороны прохода я вижу Марьиванну и Викторию Семёновну. При этом они о чём-то тихо разговаривают промеж собой, при этом выглядят усталыми. Интересно, каково быть надзирателями, зная, что каждый из этих детей умрёт, возможно, даже в муках? Я вспоминаю прочитанное когда-то давно и понимаю: взрослые ничуть не добрые, они просто надзирают за нами всеми. Понимать это… обидно. Смогу ли я после такого поверить хоть кому-нибудь? Хотя даже если нет, мы всё равно скоро умрём, поэтому нечего и расстраиваться.

— Может быть, отдохнёшь? — спрашиваю я Машку, когда автобус трогается с места.

— Потом поспим, — улыбается она, что-то нажимая на моём кресле, отчего спинка откидывается, позволяя мне устроиться полулёжа.

Прямо перед носом появляется экран, на котором включаются мультфильмы. «Ну, погоди!», «Том и Джерри» и другие. Вперемешку — советские, наши и американские. Мы полулежим с сестрёнкой в обнимку, судя по тишине в салоне, другие занимаются тем же. У каждого есть бутылочка с водой, а у меня ещё и хлеб припрятан, чтобы покормиться в пути, потому что в то, что кормить будут, я не верю.

Автобус едет через какие-то города, в которых можно увидеть взрослых и детей, совсем не думающих о том, что завтра может и не настать, поэтому завидовать бессмысленно — у меня такого просто не может быть. Ведь из-за меня умер папа в той, далёкой уже жизни. Если бы я не болела, он бы жил. И баба Зина жила бы спокойно, а не была парализованной и совсем одной. Так что меня правильно наказали, жалко только Машку, потому что она, по-моему, святая.

Несколько раз приходится останавливаться — девчонок и мальчишек укачивает, а меня нет, хотя должно бы, но пока не укачивает, и хорошо. Я привычная к поездкам, поэтому точно знаю, что нужно делать, чтобы не укачало. Затем нам раздают пакеты с едой. Холодной, что не очень полезно, но выбора нет, поэтому я просто надеюсь, что организм не отомстит. Есть у меня такая надежда.

Я задрёмываю, чувствуя тёплую руку Машки. После той берёзки я просто знаю, что мы будем вместе до самого последнего часа. Вместе и уйдем по той Звёздной Дороге прямо к тётеньке в чёрном плаще. И от этого знания мне очень тепло на душе. Наверное, взрослые бы ужаснулись, но я просто давно готова…

* * *

Приезжаем мы поздним вечером, поэтому я особо ничего не соображаю. Машенька видит это, улыбается устало, но помогает мне заехать в комнату, которая теперь наша. У меня едва хватает сил почистить зубы, да и сестрёнка выглядит очень утомлённо. Ещё мне кажется, что она сплёвывает что-то тёмное, но спросить я не успеваю, потому что глаза просто закрываются. А вот во сне мы идём с Машкой по той самой дороге, и я чувствую: это случится уже скоро, ещё, наверное, до школы.

Утром я чувствую, что мне тяжелее становится дышать, но контролирую своё дыхание, снова заставляя себя дышать правильно. Паника не подступает, значит, всё хорошо. Маша улыбается мне, и некоторое время мы просто обнимаемся, перекатившись на одну кровать. Тут я вспоминаю, что забыла о подгузниках вчера, поэтому они хорошенько наполнились, и я укатываюсь в туалет, который неожиданно обнаруживается в комнате… ну, дверь в него ведёт, как в гостинице. Это меня удивляет, конечно, но уже не слишком.

— Пошли на завтрак, — предлагает мне после умывания сестрёнка.

— Пошли. Ты как? — спрашиваю я её, на что она просто гладит меня по голове.

Этот её жест очень приятен, и я, кажется, забываю о своём вопросе. Маша показывает мне дорогу. Тут есть лифт, оказывается, он вызывается кнопкой и приходит очень быстро. Я заезжаю внутрь, осматриваюсь — очень современная большая кабина больничного типа, то есть лифт грузовой. Ну, понятно, почему… Нельзя об этом думать, просто нельзя и всё.

Столовая больше на больничную похожа, кстати: отдельные столики на двоих-троих, окошко раздачи, весёлые картинки по стенам. Очень похоже на дизайн больниц, я-то их достаточно навидалась. Если бы даже не знала, что здесь творится, наверняка бы задумалась от таких картинок. Завтрак у нас привычный: манная каша — мне без масла, потому что жирное нельзя, — чай и хлеб. Нормальный завтрак, можно есть спокойно. Опыты, наверное, ставят так, чтобы мы о них не знали.

Я замечаю, что у каждого здесь своя, подписанная порция. Значит, в еду могут добавлять что-то. А потом будут вскрывать трупы, чтобы узнать, как именно умерли. Где-то я об этом читала, кто-то таким уже занимался, только я не помню кто. Впрочем, выбора всё равно нет: если не есть то, что дают, они придумают что-то другое, более болезненное, потому что это взрослые. А все взрослые, что меня окружают, людьми быть просто не могут. Как демоны из сказки, потому что сироты не нужны совсем никому, и я это, конечно, очень хорошо знаю.

— Вики нет, — замечаю отсутствие девочки, что выглядела вчера совсем плохо.

— Ты привыкнешь, — только и вздыхает сестрёнка.

А я чувствую ледяное дыхание смерти. Конечно же, я всё понимаю: нашу подругу, наверное, уже увезли препарировать, чтобы узнать, как лучше травить оставшихся. Ну… Все там будем, хотя жалко её до слёз, но плакать нельзя, вон и Маша покачивает головой, намекая. Какие же взрослые страшные звери, наверное, и я бы такой могла стать, но просто заболела. Я понимаю, что взрослыми становятся только те, кто готов стать бездушным зверем, а все остальные умирают. Но как же папа? Он ведь был очень добрым, но тогда, выходит, его убили, чтобы я не выросла… Или чтобы он не был таким добрым. Получается, я не виновата в его смерти? Или виновата?

— Не думай, — просит меня Машенька, и