Комнаты, залы, внутренние помещения прослушиваются. Это, кстати, Вика рассказала, она как-то узнала, видимо, поэтому и умерла. Но теперь мы хотя бы знаем, почему надо веселиться внутри и что можно чуть-чуть поплакать в парке. Почти все девчонки после завтрака уходят туда. А наши мальчики остаются, чтобы «играть», ну и предупредить нас, если что.

Я качусь в своей коляске со спокойным выражением лица, вспоминая Вику. Я и не знала её почти… Маленькая, погасшая девочка одного со мной возраста, она была живой, даже улыбалась иногда. Серые её волосы были седыми, это я понимаю только сейчас, а цвет глаз никак не могу вспомнить. И вот теперь её нет. Взрослые звери взяли и убили девочку, непонятно за что. У них, наверное, тысяча причин поступать именно так, но я их никогда не приму.

— Вот тут остановимся, — командует Варя. — Отсюда мы и мальчишек услышим, и нас никто не увидит.

— Хорошая мысль, — говорит кто-то, и в тот же миг все девочки начинают плакать.

Как по команде, миг — и плачут все. Я держусь, потому что мне нельзя, но обнимаю сестрёнку, которой нужно хоть немножко себя отпустить. Мы понимаем — все там будем, и скоро, но просто больно за Вику, с которой нам не дали даже попрощаться. Звери нас окружают, просто звери. Будь они прокляты — все те, кто ставит опыты на детях. Все те, из-за кого поседела десятилетняя девочка. Будь. Они. Прокляты.

Потом девочки приводят себя в порядок с помощью платков и мокрых салфеток, чтобы никто не догадался, что плакали. Взрослым в детдоме почему-то очень не нравится видеть плачущих. И это мне тоже что-то напоминает, только я всё равно не вспомню, что именно. Жалко, что у меня память такая короткая, может быть, в ней нашлась бы информация, как нам выжить?

Маша предлагает полежать, она устала, да и выглядит бледной. Я же ловлю взгляд Виктории Семёновны, брошенный на сестрёнку. Какой-то удовлетворённый взгляд, не злой, но… мне от него становится страшно просто. Даже не могу и описать его, поэтому закрываю Машу собой от этой «бабушки», оказавшейся совсем не доброй. Интересно, а в петушках у неё тоже какие-то неожиданности? Может, поэтому я так быстро тогда успокоилась в поезде?

Мы укладываемся на одну кровать, и тут я чувствую усталость. Она берётся будто ниоткуда, но придавливает меня к кровати, поэтому я обнимаю сестрёнку и, кажется, засыпаю. Просто засыпаю, почти без снов, потому что дорога среди звёзд мне уже привычна. Даже, кажется, дверь, окованная железом, на другом конце пути становится ближе. Наверное, это дверь в лучшую жизнь, где у нас будут родители, где нас станут любить, где существует и «завтра» у каждой из нас. Ведь может же случиться такое чудо? А возможно, мы даже в сказку попадём с Бабой Ягой, Кощеем, Емелей на печи, или… Или нас позовут в волшебную школу?

Глава восьмая

День проходит за днём, на дворе каникулы, поэтому школа нам не светит, но Маша не унывает, хотя я вижу, что с ней не всё в порядке. Со мной, кстати, тоже, но моё состояние мне привычно, а вот сестрёнкино — не очень. Поэтому мы практически не расстаёмся. Я чувствую, что на нас буквально надвигается какая-то тёмная туча, но гоню свой страх прочь, потому что бояться бессмысленно: всё равно случится так, как должно, и изменить это не в наших силах.

— Давай поиграем, — предлагает мне Маша, — вот в хоккей, — она протягивает мне свой планшет.

У нас есть планшеты, компьютеры даже, и никто не ограничивает нас во времени, поэтому мы сейчас можем поиграть в хоккей прямо на планшете. Ну, воздушный который. Это съест время, даст радости, и день пройдет. На самом деле, страшно немного мне. Но я же готова, поэтому точно всё будет хорошо. После игры мы выходим на улицу.

— Сестрёнка, садись! — показываю я себе на колени. — Хочу тебя покатать!

— Тебе тяжело же будет, — отнекивается она.

— Ну пожа-а-алуйста! — жалобно прошу я её и уговариваю, конечно.

Она усаживается, откинувшись на меня, а я уезжаю в парк, чтобы поговорить. Мне важно знать, что происходит. Я же замечаю, как вдруг начала уставать Машка, поэтому хочу хоть как-то… ну и что мне делать, если… Мы въезжаем в парк, я двигаюсь к памятному дереву, поглаживая свою задремавшую сестрёнку.

— Ты начала беречь суставы, — замечаю я. — Сильно утомляешься и, кажется, кровь сплёвывала.

— Ещё живот болит, — добавляет она. — Я знала, что ты заметишь, но исправить всё равно ничего нельзя. Мы будем вместе… Я надеюсь.

— Значит… — я боюсь даже предположить, а Машка кивает. — Тогда мы уйдём вместе, я не хочу без тебя.

— Что ты, тебе надо пожить, — улыбается она. — А у меня всё равно последняя стадия, просто ремиссия закончилась. Так бывает.

— Особенно если помогать, — добавляю я.

Мы долго-долго сидим вместе в парке, просто молча сидим, потому что всё понятно. Моя сестрёнка умирает, значит, скоро и для меня всё закончится. Я ведь уже решила — без неё не будет и меня, потому что жить будет просто незачем. Затем мы едем на обед, и вот после него я вижу, что она уже не такая бледная. Значит, эти опыты, которые на нас ставят, чем-то помогают? Это рождает слабенькую надежду где-то внутри, хотя я особо ни на что не надеюсь.

Кажется, моё существование просто бессмысленно, но на самом деле это не так. Каждый день у меня есть подруги, сестрёнка, мы вместе играем, рисуем, ещё что-то делаем, но обязательно вместе. Старшие ребята внимательно смотрят за тем, чтобы никто не оставался в одиночестве. Однако каждый день нас становится меньше. Это замечают сразу, поэтому утренний поход в парк уже превратился в традицию. Только там можно поплакать так, чтобы не было больно. Взрослые могут начать колоть витамины или еще что-нибудь, от чего кричишь просто без остановки, именно поэтому никто и не рискует. Да, мы боимся наших надзирательниц, ещё как боимся…

Я понимаю это, потому что к смерти-то я готова, а вот к такой боли — не знаю. Проверять не хочется, один раз только услышать, по-моему, хватило всем. Поэтому мы совсем не плачем внутри корпуса, а улыбаемся, играем, сказки рассказываем тем, кто помладше. Вот сегодня извещают, что для нас организована экскурсия. Тоже хорошо, правда? Выедем куда-то, посмотрим на что-то…

Подают уже знакомый автобус. Меня сажают впереди, Маша