падает рядом. Хоть какое-то развлечение, на самом деле. Она сегодня розовенькая… Получается, помогает то, чем нас втайне пичкают. Раз помогает, хорошо. И не буду я думать ни о чём, потому что много думать вредно.

— Давай поспим, — предлагает мне Маша, обнимая меня.

— Давай, — соглашаюсь.

Меня не волнуют ни красоты вокруг, ни люди, ни внимание чьё-то. Мы вроде едем гулять, а я понимаю, что разглядывать то, чем восторгаются те, кто не стоит одной ногой в могиле, мне совсем не интересно. Наверное, если бы на кладбище отвезли, и то интереснее было бы, но нас в какой-то музей везут. Впрочем, какая разница куда, даже если просто по окружной круги наворачивать, уже что-то.

А ведь я почти поверила в то, что взрослые здесь не звери. Зря, наверное. Не буду о них думать, просто не буду, и все. Только бы гладить задремавшую сестрёнку, проживая те часы, что нам остались. Не думаю, что жить осталось много дней, потому что ощущения говорят… В общем, плохое у меня предчувствие, хотя я его и гоню. Наверное, Смерть с угрозами своими поторопилась. Вот она удивится, наверное.

Автобус выезжает на какую-то площадь, останавливаясь. Скорее всего, пора просыпаться, вот только не хочется. Совсем нет желания будить Машеньку, выходить, куда-то топать. Вот бы остаться в автобусе, но вряд ли нам позволят, я это очень хорошо понимаю. Звери же вокруг сплошные.

— Маша, просыпайся, — прошу я сестрёнку, поглаживая её по лицу.

Глаза Маши раскрываются, она медленно приходит в себя, сразу поняв, что происходит, и только тихо вздыхает. Я понимаю её, ещё как! Но никто нас не спрашивает, поэтому просто выносят меня из автобуса, усаживая в коляску, а сестрёнка сразу же оказывается рядом. Мы движемся вместе, при этом я нарочно показываю, что мне очень сложно, отчего надзирательницы как-то озадаченно, по-моему, переглядываются.

Но именно тот факт, что я изо всех сил демонстрирую, как мне тяжело и плохо, заставляет их вернуть нас обеих в автобус, потому что я порчу весь вид, а Маша выказывает беспокойство обо мне. Хотя ей и притворяться особо не надо, она просто такая.

— Так, этих двоих обратно сунь, — командует Марьиванна. — Не дай бог, внимание привлекут, найдётся ещё доброжелатель…

— Понял, — кивает водитель, раздражённо взглянув на меня, после чего грубовато хватает и сажает на переднее сидение.

Маша сразу же заскакивает следом, опуская мне спинку, ну и себе тоже, а затем мужчина уходит, по-моему, заперев автобус, но мне всё равно — я обнимаю Машку.

— Спасибо, — шепчет сестрёнка.

— Ну тебе ведь сложно, — откликаюсь я. — Как же иначе?

Она прижимается ко мне, молча, потому что слова тут совсем не нужны. Для того, чтобы чувствовать и понимать друг друга, нам уже нет надобности проговаривать что-то вслух. Кажется, мы просто ощущаем это… Вот и сейчас мы обнимаемся и спустя минуту уже крепко спим.

* * *

Всё самое страшное случается всегда внезапно. Как ни готовься, оно обязательно произойдет, и ничего с этим поделать нельзя. И я, и сестрёнка стараемся не думать о плохом, но постепенно боли у неё усиливаются. У меня тоже начинают болеть суставы, как в прошлой жизни. Варя смотрит на нас обеих иногда с жалостью, когда никто не видит этого, но ничего не может сделать, как и я.

Выпадающие у сестрёнки волосы заставляют её всхлипывать, но я как-то умудряюсь успокоить её, и мы всё чаще с Машей просто застываем в объятиях друг друга, не в силах отсрочить то, что нам предстоит.

День проходит за днём, пока не приходит то страшное утро, которое потом снится нам ещё с сестрёнкой не раз. Самое жуткое из всех — у меня пытаются отнять сестрёнку. Двое санитаров должны уложить Машу на каталку, но я не даю. Я обнимаю её и просто кричу, кричу так громко, что они отступаются.

— Краснова, отпусти её! — приказывает мне Марьиванна.

— Нет! — отвечаю ей. — Забирайте и меня! Я не отдам вам сестрёнку! Ни за что!

— Так что делать? — интересуется один из мужчин в медицинской одежде.

— Ждите! — рычит надзирательница и куда-то уходит.

Машка дрожит в моих руках, а я готова драться, если надо — и до смерти. Я не отдам им Машу, потому что она живая, потому что она всё, что у меня есть, я не знаю мира, в котором нет её. Пусть убивают обеих, проклятые звери! Пусть! Я согласна! Я не буду без неё жить!

Возвращается Марьиванна. На её лице очень злое выражение, кажется, ещё минута, и она кинется, чтобы меня избить, отчего я вся сжимаюсь, поворачиваясь так, чтобы закрыть собой Машеньку, сестрёнку, как-то сильно сегодня ослабевшую. Из-за спины сжавшей кулаки надзирательницы показывается Виктория Семёновна. Она внимательно смотрит на меня — я просто чувствую этот взгляд — и кивает санитарам.

— Грузите обеих, — негромко произносит. — За труп здесь нас сильно не похвалят. Хочет сдохнуть, пусть. С ними я договорюсь.

— На одну каталку, наверное, — произносит санитар, а затем меня вместе с Машей просто перегружают, как мешок с картошкой.

Каталка двигается вперёд, я обнимаю сестрёнку, а она только тихо плачет. Сейчас, наверное, уже можно плакать, ведь нас убивать везут. Ну, я так думаю. Проклятые звери просто везут нас убивать, но я буду с Машей до последнего вздоха, а потом мы вместе пойдём по Звёздной Дороге, где не будет ни надзирательниц, ни опытов, ни боли.

Оказавшись в машине, я не спешу расцепляться с Машей, что никого не волнует. Автомобиль отъезжает от детдома, в окнах которого я вижу Варю и других девчонок, смотрящих нам вслед. Я знаю, они сейчас прощаются с нами обеими, и я мысленно прощаюсь с каждой. Их очередь наступит скоро, девчонки знают это, но сейчас провожают нас в наш последний путь.

Стоит выехать за ворота, как навстречу нам попадается колонна машин, направляющихся явно к детдому. Это полицейские машины с включёнными маячками. Одна, две, три, автобус, скорая помощь, еще одна… Наверное, приехали нас спасать, как меня в прошлой жизни. Жалко только, что поздно. И в прошлый раз они поздно приехали, но это значит, что Варя и девочки будут жить. Значит, мы с Машкой последние жертвы.

— На вашем месте я бы в детдом не возвращалась, — говорю я Виктории Семёновне. — За опыты на детях вас не похвалят.

— Ты знаешь? — удивляется она.

— Мы все знаем, — вздыхаю я в ответ, контролируя сестрёнку. — Трудно было не догадаться.

— Ты не понимаешь! — восклицает Виктория Семёновна. — Это путь к открытию! К победе над