есть… Что в этих переходных мирах происходит, одному Кощею известно! Надо будет Милалике рассказать, только лагеря таким душам не хватало.

Я совсем не понимаю, о чём они говорят, но вдруг откуда-то сверху доносится громкий рёв, а я чувствую, что мы едем. Наверное, у них тут такие сирены, откуда же мне знать? Но страшно становится, конечно, отчего я открывать глаза не спешу. Чья-то рука гладит меня, заставляя всхлипывать, а тело готово тянуться за такой доброй рукой. Тянуться, чтобы ещё раз это почувствовать — ласку.

— А вы нас когда убьёте? — спрашиваю я. — До опытов или после?

— Точно лагерь, — убеждённо говорит Сергей. — Вы у своих, больше не будет ни лагеря, ни опытов, ни голода, ни боли. Не будет.

— Значит, мы умрём, — понимаю я. — А когда?

— Не поверят они, любимый, — вздыхает названная Варей. — Им мама нужна, тепло, покушать опять же… Но сначала вылечим.

О чём они говорят, я не слушаю уже, потому что мне всё равно. Ни в какой театр я больше не поверю, потому что взрослые — звери, фашисты, как их назвала Маша. Они нас убить хотят, а быстро или медленно — это совсем другой вопрос, результат же не меняется. Так что нечего и надеяться. Сейчас опять будут опыты, вернётся боль, мы опять с Машей будем умирать, но никак не умрём. Выбора у нас нет, и ничего сделать нельзя.

Наш транспорт останавливается как-то очень быстро. Я думаю о том, что сейчас будет, но слышу поражённый вздох Маши и открываю глаза. неподалёку стоит красивый дворец, на улице явно лето — множество деревьев в зелени указывают на это, мы летим по воздуху в очень красивое здание, совсем не похожее на хоспис. Неужели в таком сказочном доме убивают? Не хочется в это верить совсем…

— Здрасте, тётя Варя, — слышу я и вдруг вижу девчонку. У неё на голове кошачьи уши! Не ободок, а настоящие, прямо невероятные. И вот от этого зрелища я теряю мысль, замирая.

— Здравствуй, Талита, — произносит голос Вари. Какой-то очень ласковый голос.

Они начинают общаться, а потом эта Талита спрашивает о нас, но отвечает Сергей. Он рассказывает, что мы с Машей ни во что не верим, но пока больные, на что девочка говорит, что у неё есть идея, и куда-то убегает. А я просто давлю в себе зависть. Я бы многое отдала за то, чтобы со мной кто-то так ласково разговаривал. Не желая втереться в доверие, а по-настоящему, но это невозможно. Этого никогда не будет, поэтому я опять плачу.

Мой плач подхватывает и Машка, а взрослые синхронно вздыхают, пока нас вносит непонятно что внутрь этого красивого здания. Я не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь в кровати, рядом с Машенькой. Её бы покормить, хоть бы корочку хлеба, но мой хлеб исчез вместе с коляской, и кушать нам нечего. Что мне делать? Ну что?

* * *

Я оглядываю место, где мы лежим с Машенькой. Всё вокруг в светло-зелёных тонах, отчего пугаться совсем не хочется. Только привычной аппаратуры совсем нет, и это удивляет. Три стула, стол… и всё! Не сразу заметив, что сестрёнка порозовела, я радуюсь этому факту, но голод всё равно мучает сильно. Что с этим делать, я не знаю, пожаловавшись Машеньке.

— Видишь, хлеб наш вместе с коляской исчез, — тяжело вздыхаю я. — Нечего мне тебе дать… А эти покормят ли, кто знает…

— Ох, дети, — слышу я чей-то скрипучий голос, но никого не вижу. — Сейчас дам вам бульону прозрачного, да хлебушка свежего.

— Ой, кто это? — тоненько спрашивает Машка, прижавшись ко мне.

— Тихон меня кличут, — сообщает нам тот же голос. — Домовые мы. Закончились ваши мучения, хоть и не верите вы…

Домовой меня ставит в тупик, потому что они же духи, их не заставишь, значит, травить вряд ли будет. Тут даже нельзя спросить, какой ему интерес, потому что понятно же. Ну мне понятно, после всех сказок, которые я читала. Тут спинка кровати приподнимается, чтобы сесть можно было, а перед нами прямо в воздухе появляется поднос, на котором стоят кружки, видимо с бульоном, и хлеб лежит. Я его сразу же хватаю и кладу под подушку, а кружку беру в руку, чтобы Машу напоить.

— Вот, значит, как, — слышу я чей-то голос, но не отвлекаюсь, потому что сестрёнка голодная же.

— Смотри, Евлампий, — откликается домовой Тихон. — Она сотворённая, но согрела девицу, и та с ней душой поделилась. Теперь едины они, да и дар один на двоих.

— Значит, обеих сразу лечить надобно, — сообщает названный Евлампием. — Сейчас скорачей позову, да и вылечим малышек.

Меня не волнует их разговор, потому что Маше трудно пить, приходится делать паузы, чтобы она могла продышаться и отдохнуть. Я слышу, как в палату нашу кто-то входит, но даже не смотрю, только сжимаюсь немного от страха, снова услышав только вздох. Евлампий тем временем спрашивает кого-то, почему мы голые. Ему отвечает Сергей, я узнаю его голос.

— Они только что из лагеря, Евлампий, у них и одежды-то, почитай, не было, — объясняет он. — Откуда им знать, как одёжку-то натягивать. А Комната их не одела, потому что на полу лежали, смерти лютой ожидаючи.

— Вон оно что, — тянет Евлампий. — Но тогда не поверят они никому?

— Не поверят, — соглашается с ним Сергей. — Но пока давай-ка лечить, а там Ягу позовем, может, придумает чего.

Я ощущаю на коже пощипывание, но меня это не интересует. Евлампий прав, мы никому не поверим, особенно я, потому что последнее предательство было как-то совсем уже неприятным. Хоть я его и ожидала, но последний шанс есть последний шанс. Я замечаю, что Маша становится розовой, начиная как-то слишком радостно улыбаться, чего я не видела очень давно.

— Так, подлечили… — с задумчивыми интонациями в голосе произносит Сергей. — Тихон, девочкам можно уже всё, нужно откормить.

— Понял, — коротко отзывается домовой, а я удивляюсь, но потом решаюсь проверить.

Самая простая проверка — это суставы, я изгибаю их и так, и эдак, но боли нет. Кроме того, мне легко дышится, чего вообще никогда не было, вот только ноги не отзываются. То есть я их чувствую, но пошевелить не могу. Почему это так, я не очень понимаю, но, наверное, это просто не лечится, даже в сказке.

— А мне коляску можно? — набравшись наглости, интересуюсь я и сразу же сжимаюсь от страха.

— А зачем… — начинает женщина, ну, которая Варя, но запинается. — Серёжа! — зовёт она. — А почему?

— Непонятно, — отвечает Сергей. — Должны были ноги починиться. Яды