бабушка, похожая на бабу Зину. Она просто гладит меня, глядя так, как будто я её близкая, но я же чужая совсем, почему она так смотрит?

— Ну что ты, маленькая, — очень ласково говорит мне эта женщина. — Никто тебя тут не обидит, никто не будет с жалостью смотреть, ведь нет твоей вины в том, что такая уродилась.

— Били её сильно, Виктория Семёновна, — говорит этой бабушке Марьиванна. — Не верит она никому.

— И не надо, — названная Викторией Семёновной продолжает меня гладить. — А вот я дам петушка такой хорошей девочке, — она протягивает мне действительно петушка на простой деревянной палочке. — Тебе его можно, кушай.

— Спа… Спасибо! — заикнувшись, произношу я, совершенно не понимая, что происходит.

— Сейчас петушка-от поешь, — говорит она мне, — а там и поговорим с тобой, согласна? — я киваю. — Марья, совсем неладно с нею!

— А то я не вижу, — вздыхает Марьиванна. — Не доверяет никому, ждёт предательства, готова к любой боли, лишь бы не хоспис… Не понимаю я.

— Ты такого и не видела, — Виктория Семёновна вздыхает. — Да и я мала была, после той войны оно часто бывало, вот и поможем нашей малышке, как тогда.

Я не вслушиваюсь. Почему-то меня очень интересует петушок, сладкий такой, красивый. Я полностью сосредотачиваюсь на нём, понимая, что так контролировать себя намного проще. Данный факт вызывает удивление, но я занята, поэтому откладываю удивление в сторону, а две женщины продолжают разговаривать.

Марья Ивановна рассказывает всё, что обо мне известно. Так я и узнаю, что местный папа девочку, в которой теперь живу я, просто-напросто уничтожил, потому что подобного от родного, близкого человека ожидать невозможно. То есть я и раньше об этом слышала, но не принимала, а вот теперь почему-то да. А опекуны, которые были до, просто лупили каждый день и снимали это. В общем, тюрьма им очень надолго светит, только мне всё равно. Это же не я была, правильно? Ну и в школе убили головой об унитаз. Вот и вся история той, в ком теперь я живу. Кто знает, что меня ждёт…

Глава пятая

Странно, но эта бабушка постоянно со мной, даже прогнала Марью Ивановну на верхнюю полку, а сама сидит рядом, вытянув ноги, и рассказывает мне о лесе, о птицах разных, о том, как поутру всё просыпается, а вечером засыпает. Слушать её очень уютно, а еще она дала мне хлеб. Корочку черного хлеба, которую я начала посасывать, потому что вкусно и его мне можно.

— Смотри, Марья, узнаёшь? — показывает на меня Виктория Семёновна.

— Но откуда? Это же… — Марьиванна даже всхлипывает, а я не понимаю почему.

— Вот так-то… Подумай, кто малышку понять сможет, — советует эта необыкновенная бабушка. — Ей подруга нужна, нам она не доверится.

— Машка разве что, — задумчиво отвечает моя сопровождающая. — Да, пожалуй…

А затем меня кормят. Виктория Семёновна кормит с ложечки, ничего не позволяя делать самой. Уже вечер, значит, скоро спать надо будет, а завтра мы уже и приедем, кажется. Странно, что никто в вагоне не лезет ко мне, не старается пожалеть или там демонстративно отвернуться. Проходя мимо того места, где я лежу, каждый… каждый улыбается. Очень как-то по-доброму, будто все люди вдруг изменились, став людьми! Но такого же не может быть!

Я не понимаю, что именно происходит, чувствуя, что ещё немного — и буду просто плакать. Не выдержу всего этого, но плакать же опасно… Как мне быть?

Покормив меня, бабушка эта, Виктория Семёновна которая, помогает мне умыться мокрой тряпочкой, говоря о том, что зубки подождут, пока приедем. Трудно с ними в поезде. А вот потом начинает петь. Странно, я не помню, как прошла предыдущая ночь, но вот сейчас я засыпаю под совершенно волшебную колыбельную, в которую, кажется, вплетается и стук колес, и что-то ещё… От этого глаза закрываются сами, скоро я уже сплю. Мне снится та самая дорога среди звёзд, в конце которой, кажется, меня ждут, но вот кто… Да и кому я нужна? Ну кому?

Во сне я слышу прекрасную мелодию, она заставляет меня плыть по воздуху, ощущая себя бабочкой или птицей какой. От этого все беды и тревоги кажутся чем-то несерьёзным. Ну и точно, если так подумать, отчего я принялась загонять себя в депрессию? Если взрослые предадут, то ничего не произойдет. Это меня удивит? Нет. А станет больно сердцу, так и умру пораньше. Может быть, в следующей жизни повезёт родиться здоровой. Эти мысли меня очень успокаивают, и просыпаюсь я уже улыбчивой. Я действительно улыбаюсь всем вокруг, потому что мне уже всё равно — плохие они или хорошие. Там, внутри, я держу себя изо всех сил, чтобы не дать прорваться моим истинным мыслям. Пусть думают, что я успокоилась.

— Да, непросто с тобой будет, — вздыхает Виктория Семёновна, будто видя меня насквозь. — Собой быть совсем не получается?

— Нельзя, — коротко отвечаю я ей. — Кардиореанимации тут нет.

— Кардиореанимации? — удивляется она, бросая взгляд на Марьиванну.

— Ей нервничать плохо, — подтверждает та. — Потому и держится, железная сила воли у малышки.

— Что же ты мне не сказала! — возмущается бабушка. — Я ж её на слёзы выводила, чтобы отпустила себя, а если ей опасно, получается, я весь день малышку мучила. Марья! Вот как тебе не стыдно?

Я опять ничего не понимаю. Она что, не хотела, чтобы мне плохо было? А Виктория Семёновна начинает мне объяснять, что через слёзы напряжение уходит, поэтому иногда надо поплакать. Я получаю ещё одного петушка и просьбу простить её за то, что она не знала. По-моему, Виктория Семёновна ставит меня в тупик. Я уже совершенно ничего не понимаю, но, почувствовав зарождающуюся головную боль, просто выбрасываю этот разговор из головы. Пусть будет как будет. Устала я думать…

Меня собирают, а я понимаю, что теперь уж точно ползти придётся. Но всё оказывается не настолько плохо — наши соседи по местам предлагают вынести меня на руках. Бабушка задумывается.

— А ты не испугаешься? — интересуется она у меня.

— Всё лучше, чем ползать, — отвечаю я ей, этим ответом заставляя опять тяжело вздохнуть.

— Будь по-твоему, — отвечает она, и тут поезд останавливается.

Странно, я почти не помню, как прошли эти два дня, но почему-то совсем не боюсь. Мне, скорее, всё равно. Ну побьют, и что? Они что, могут больнее сделать, чем то, что я уже испытала? Нет, конечно, поэтому пусть. Я им, может, даже поплачу, чтобы приятное сделать. Раз кто-то бьёт, значит, ему от этого хорошо, ну вот, хоть кому-то будет…