ходили слухи, что они выбили свои места с боем у других победителей из своего дистрикта на закрытом турнире накануне. Дальше было без сюрпризов – за неимением достаточного количества победителей. Третий дистрикт предоставил Битти и Уайресс, которых Пит уже знал. Четвёртый — Финника и Мэгс.

С каждым объявлением Пит чувствовал, как напряжение внутри него нарастает. Дистрикты проходили один за другим — пять, шесть, семь, где Джоанна была выбрана и приняла это с характерной для неё злой усмешкой. Восемь, девять, десять, одиннадцать, где Сид и – за неимением альтернатив – Чафф, были призваны представлять свой дистрикт.

И наконец настала очередь Двенадцатого. Пит почувствовал, как Китнисс схватила его за руку, её пальцы были ледяными несмотря на тёплое утро. Хэймитч застыл, его обычная расслабленная поза сменилась напряжённой готовностью.

Сенека Крейн подошёл к последним двум шарам с таким видом, словно приберёг лучшее напоследок. Его улыбка была широкой, почти хищной.

— И наконец, Дистрикт Двенадцать, — его голос был полон предвкушения. — Первый трибут...

Его рука погрузилась в шар, пальцы перебирали бумажки внутри. Время, казалось, замедлилось. Пит видел, как Китнисс закрыла глаза, с обреченностью приговоренного человека.

— Китнисс Эвердин!

Звук её имени был как удар. Толпа взорвалась криками — они помнили её, девушку в огне, половину романтической пары, которая обманула систему. Китнисс стояла неподвижно, её лицо было лишено выражения, только глаза выдавали глубину её отчаяния.

Крейн уже поворачивался ко второму шару, готовясь выбрать мужчину-трибута. В Двенадцатом дистрикте было всего два варианта — Пит и Хэймитч. Пятьдесят на пятьдесят. Русская рулетка с человеческими жизнями.

Рука Крейна погрузилась в шар. Пит видел, как Хэймитч напрягся, готовый... к чему? Вызваться добровольцем, если выберут Пита? Или принять свою судьбу, если выберут его?

— Хэймитч Эбернети!

Время остановилось. Пит видел, как Хэймитч делает шаг вперёд, его лицо серое, но решительное. Видел, как Китнисс поворачивается к нему, в её глазах смесь облегчения и ужаса.

— Я вызываюсь добровольцем!

Его голос прорезал шум толпы. Тишина, которая последовала, была абсолютной. Все головы повернулись к нему. Сенека Крейн замер, его рот открылся в удивлении. Добровольцы в Квартальной бойне – если это не касалось Второго дистрикта – были... необычны. Никто не ожидал, что кто-то вызовется добровольцем, чтобы умереть вместо другого победителя.

Китнисс схватила его за руку.

— Нет! Пит, что ты делаешь?!

Но он уже двигался вперёд, освобождаясь от её хватки, шагая на платформу. Хэймитч смотрел на него с выражением, которое было смесью шока, благодарности и чего-то похожего на гордость.

— Пит Мелларк, — произнёс Крейн, быстро восстанавливаясь. — Добровольно заменяет Хэймитча Эбернети. Как... благородно.

Толпа снова взорвалась, но теперь в криках была истерия, восторг от неожиданного поворота. Пит стоял рядом с Китнисс на платформе, чувствуя на себе вес тысяч взглядов, свет камер, которые передавали этот момент по всему Панему. Он не смотрел на Китнисс, хотя чувствовал, как она дрожит рядом. Он смотрел на толпу, на миротворцев, на здания вокруг площади.

— Но перед тем как мы закончим, — произнёс Крейн, возвращаясь к церемонии. — У нас всего двадцать один трибут, так как Дистрикты Десять, Семь, и Шесть предоставили лишь по одному участнику. — В тишине, возникшей после этих слов, он продолжил. — В рамках этой квартальной бойни, я предоставляю возможность любому виктору из невыбранных вызваться добровольцем на эту роль!

Было ли это чем-то спланированным? Возможно, подумал Пит, глядя как из Второго дистрикта к ним присоединяется еще три добровольца. Сделает ли это жизнь сложнее? Разве что немного.

Где-то там, на одном из балконов, скрытый от прямого обзора, наблюдал президент Сноу. Пит чувствовал его присутствие, чувствовал, как холодные глаза старика изучают его, оценивают этот неожиданный ход. Что видел Сноу, глядя на пекаря из Двенадцатого, который добровольно вызвался умереть? Угрозу? Или просто глупость?

Музыка заиграла — торжественная, величественная. Платформа начала подниматься, выдвигая Пита и Китнисс выше, делая их более видимыми для толпы и камер. И тут появился он — президент Сноу, поднявшийся на специальный подиум перед платформой. Его белый костюм был безупречен, роза в петлице свежа и кроваво-красна. Он поднял руку, и толпа мгновенно затихла, демонстрируя ту абсолютную власть, которую он держал над своими гражданами.

— Граждане Панема, — его голос был тихим, но микрофоны донесли каждое слово до каждого уголка площади и каждого дома в дистриктах. — Сегодня мы стали свидетелями начала исторических Игр. Семьдесят пять лет назад наша нация была разорвана восстанием, братоубийственной войной, которая угрожала уничтожить всё, что мы построили. Но мы выстояли. Мы победили. И мы учредили Голодные игры как вечное напоминание о цене неповиновения и символ нашего единства под мудрым руководством Капитолия.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть. Пит наблюдал за его лицом, за тем, как он контролирует каждое выражение, каждый жест. Это был мастер-класс манипуляции.

— Квартальные бойни, — продолжил Сноу, — служат особой цели. Они напоминают нам, что даже самые сильные, даже победители, не стоят выше законов Панема. Что наше выживание как нации зависит от послушания, от понимания нашего места в великой схеме вещей. В этом году трибуты будут выбраны из победителей прошлых лет, потому что мы должны помнить: гордость предшествует падению. Никто, независимо от своих прошлых достижений, не может бросить вызов порядку, который поддерживает наш мир.

Его глаза скользнули по трибутам, задержались на Пите и Китнисс чуть дольше необходимого. Сообщение было ясным — это про вас, про ваше неповиновение с ягодами, про ваше превращение в символы для дистриктов.

— Эти Игры, — голос Сноу стал тверже, — будут демонстрацией того, что Капитолий милосерден, но справедлив. Что мы ценим храбрость, но не терпим мятежа. Что каждая жизнь в Панеме существует, чтобы служить большему благу, большей цели. И когда один победитель покинет арену, он или она станет живым доказательством того, что выживание приходит через подчинение, а не через бунт.

Толпа ревела одобрение. Сноу улыбнулся — холодной, расчётливой улыбкой человека, который знает, что держит все карты в своих руках.

— Пусть Семьдесят пятые Голодные игры начнутся. И пусть удача будет на стороне тех, кто её заслуживает.

Музыка взорвалась в триумфальном крещендо. Голуби взлетели откуда-то позади платформы — белые, символичные, абсурдные. Толпа бросала конфетти, кричала, аплодировала. Это был праздник, карнавал смерти, упакованный в золотую обёртку патриотизма и традиции.

А Пит стоял на платформе, рука Китнисс в его руке, и смотрел на всё это с