получилось? — спрашиваю. — Почему мы втроём были знакомы столько времени, а потом оказалось, что Никодим вовсе не Никодим, а у тебя отняли чувства.

— Да брось, не так уж и много забрали.

— Но тем не менее. Ты могла бы рассказать об этом.

— Бывает… есть вещи, о которых сильно хочешь забыть. Такими не делишься даже с самыми близкими.

— Ты ошибаешься. Как раз близким и нужно рассказывать обо всём, что у тебя на душе, иначе зачем они вообще нужны? Я считаю, что не стоит держать в себе такие вещи.

Светозара пожимает плечами.

— Кстати, ты же не чувствуешь боль, так почему ты так извивалась и кричала, когда в тебя попал осколок силы у Стародума? Перед тем, как ты получила чёрную ступень.

— Это была не телесная боль, а духовная.

— Забавно. Значит, крапива тебя не обжигает, но грусть и скорбь испытываешь. Хотя это тоже боль, просто в голове.

— Это совсем другое, — задумчиво произносит девушка. — Вина, тревога, зависть. Это всё ты сам с собой делаешь, поэтому и защиты от них нет. Или от разбитого сердца.

— Значит, у тебя разбилось сердце, когда я валялся полумёртвый?

— Да.

— Понимаю. Я сам бы разревелся, если бы увидел тебя такой. Тяжёлое, должно быть, зрелище. У Волибора чуть сердце не прихватило.

— Но всё же закончилось хорошо, правда?

— Так и есть, — говорю. — Всё прекрасно.

С мягкой улыбкой Светозара кладёт свою руку поверх моей. Всю жизнь мы были с ней лучшими друзьями, понимали друг друга с полуслова, но сейчас стали ещё ближе. Как же я рад, что всё так обернулось.

Лунный свет проникает через окно, освещает профиль девушки. Я же смотрю на её волосы, спадающие на одно плечо, и не могу сдержать идиотской улыбки.

— Чего? — спрашивает Светозара.

— Ничего, — говорю.

— Балбес…

— Мракобес.

Теперь мы оба работаем с глупыми улыбками.

Составляем в одно место горшки, корзины, поправляем медвежьи шкуры. Ничего большого здесь делать не надо, но мелочей, из которых складывается беспорядок, целая гора. Дрова, сваленные в кучу рядом с печью, старая зола внутри. Столы и стулья, покрытые слоем пыли из-за того, что ими никто не пользуется. Паутина под потолком. К тому же через открытые окна в дом занесло много листьев и кленовых семян-крылаток.

Метла пытается что-то со всем этим сделать, но у неё мало что получается.

Крупные вещи вроде прялки с веретеном или ступы затаскиваем на чердак прямо через люк в потолке. Ухваты для горшков — в кладовку. Неплохой, конечно, домишко. Мало того, что весь пропитан колдовством, так ещё и построен очень добротно.

— Смотри-ка, зеркало! — вскрикивает Светозара.

Девушка достаёт с одной из полок круглый кусок серебра с деревянной ручкой, отполированный до такой степени, что можно увидеть своё отражение. Вещь довольно редкая и дорогая. Светозара смотрится в него со всех сторон, причём как-то хмуро.

— Что-то я не поняла…

— Что там?

— В зеркале должна отражаться я, а вместо этого…

Подходу к Светозаре сзади, выглядываю из-за плеча. Зеркало и правда оказалось очень странным: на гладкой поверхности на меня смотрит моё собственное отражение, но без глаз. Там, где должны быть белки и зрачки, лишь кривые шрамы в виде углублений, будто кто-то вырвал их у меня.

— Что за чертовщина? — спрашиваю.

— У меня нет глаз, — произносит Светозара. — И у тебя тоже. Да и лица у нас не такие грязные.

Некоторое время мы пялимся в отражения, пытаясь понять, точно ли по ту сторону зеркал мы. Вдруг это на самом деле странное окно, через которое на нас смотрят какие-то посторонние люди. К тому же фон странный: позади нас не деревянная хижина, а странные, плохо положенные кирпичи.

— Это мы, — говорю.

— Да, наверное…

— Это просто зеркало, которое показывает людей без глаз. Шутка дурацкая. Ягмила так людей пугает.

— Это очень на неё похоже, — вздыхает Светозара. — Точнее, я не сильно хорошо её знаю. Но мне кажется, что это про неё.

На уборку уходит очень много времени, но мы работаем сообща, поэтому всё идёт гораздо быстрее, чем могло бы. В конце концов, когда каждая вещь оказывается на своём месте, мы со Светозарой смотрим на результат с гордостью. Ягмила не сможет сказать, что мы плохо постарались, поскольку в избушке стал идеальный порядок. Вряд ли найдётся человек, который не захотел бы жить в таком чистом и большом доме. Если не считать странных вещей, что здесь творятся, вроде клубка ниток, который упал на пол и укатился через дверь в лес.

— Красиво здесь, — замечает Светозара. — Но немного жутко.

— Ты очень точно описала вообще всю эпоху безумия.

Уставшие, но довольные проделанной работой, мы выходим наружу. Где-то вдалеке поют песни, всполохи огня от больших костров виднеются в ночи. Яркое звёздное небо над головой, уханье сов. Мне так хорошо, так спокойно… даже не хочется никуда идти.

Мы со Светозарой присаживаемся на порог избушки и тихо сидим, слушая тёплый ветерок, играющий между деревьями. Наступает та самая минута полного расслабления после упорного труда. С запозданием приходит усталость, но не плохая усталость, когда ты весь день занимался непонятно чем, а к вечеру упахался. Именно хорошая усталость после большой работы, когда хочется показать кому-то результаты.

В этот момент хочется просто сидеть и молчать, смотреть на звёзды, восторгаться красотой окружающего мира. Умиротворение, которое разрушат грубые человеческие слова.

Именно это мы и делаем.

Сидим бок о бок с полузакрытыми глазами и вдыхаем ночной лес.

Мы приходим в себя только когда уставшие колени начинают ныть от неподвижного сидения, просят встать и пройтись, размять мышцы и сухожилия. Магия мгновения прошла, но оставила тёплое воспоминание. Не думаю, что когда-нибудь забуду, как сидел вот здесь и смотрел на звёздное небо. И о том, как мне было хорошо быть рядом с девушкой.

— Ох, — вздыхает Светозара. — Отсидела себе всё.

— Да, — говорю. — И я.

— Возвращаемся?

— Похоже на то.

Идём сквозь лес. Заблудиться здесь невозможно, поскольку с нужной нам стороны льётся песня, которую поют сёстры. Выйдя на поляну с кострами, мы видим множество девушек, сидящих на траве. Они качаются из стороны в сторону и поют о любви. Между ними то же самое делает Никодим с венком из одуванчиков