ни пытались его убедить, Ерёма лоб начисто отказывается воспринимать меня как нового князя Стародума. В его голове я тот самый мальчишка, что долгие ходы ходит из Вещего в Перепутье, чтобы обменять одно барахло на другое. Он столько раз видел меня чумазым и с синяками под глазами, что не может изменить своё представление.

Наверное, и я отказывался бы поверить, если бы он заявил, что на самом деле он не человек, а сам Сварог в обличье простолюдина.

Даже Молчун согласно кивал, пытаясь доказать наши слова, но его молчание было принято за издёвку.

— Это было смешно в самом начале, — произносит Ерёма Лоб. — А теперь уже нет. Когда затягиваешь шутки, они превращаются вот в такую херню.

— Сколько раз тебе ещё повторять? Никакая это не шутка.

— Ну да, ну да.

Эта упёртость уже начинает раздражать, даже одинокий дух раздражения в виде тёмно-жёлтого кольца выползает из моей собственной груди. Но окончить встречу не могу: кузнец так переживал о том, что князь выгонит его из крепости, так репетировал поклоны и вежливые обращения, что я попросту не могу вышвырнуть его вон. Совесть не позволит. Хотя уж очень хочется дать пинка под зад этому болвану.

Раз уж он так сильно желает встречи с благородным человеком, но не видит меня в этой роли, пора устроить ему «настоящую» встречу.

— Ладно, — говорю громко. — Позовите ему настоящего князя.

Волибор смотрит на меня, рассеянно. Он явно не понимает, что я хочу сказать.

— Он прав, шутка зашла слишком далеко, и уже совсем не смешная. Ерёма слишком умён для нас — мы не смогли его провести. Хотя очень хотелось. Найдите для него настоящего князя.

— Ладно, — соглашается мужчина. — Твоя взяла.

Волибор вместе с Молчуном уходят и через некоторое время возвращаются с Ростихом. Это наш сельский паренёк, сын сапожника Завида Бобра. У них вся семья с большими передними зубами, поэтому жители их называют бобр-старший, бобр-младший, бобриха, бобрёнок, старый бобр. Не очень вежливо, но никто специально прозвища не придумывает. Они сами прилипают.

Для встречи с Ерёмой парнишку даже одели в дорогие одежды. Волибор с Молчуном, должно быть, зашли в мои покои, чтобы вырядить его в мою тунику. Их усилия оказались вполне действенными: Ростих выглядит благородно и очень статно рядом со мной. Я-то до сих пор в рабочем.

Некоторое время он боится сесть на трон, но Волибор с Молчуном чуть ли не силой усаживают его.

— Падите ниц, — говорю. — Перед вами князь Стародума!

Все присутствующие, включая Ерёму, падают на колени. Всё было бы намного проще, если бы он поверил моему слову. Но раз ему нужен спектакль, пожалуйста.

— Преклоните голову перед князем! Хозяином всех окружающих земель, защитником Стародума, потомком древнего рода, заслуженным шутником, пивоваром и просто красавцем!

— Слава великому князю! — кричит Волибор, склонившись в поклоне.

Ерёма упирается лбом в землю, довольный. Кажется, это именно то, чего он хотел. Его ничуть не смущает тон, которым мы представляем князя, и то, что сам князь сидит на троне как уж на сковородке.

— Ну всё, — отвечает Ростих. — Хватит, поднимайтесь уже.

— Можешь говорить, — шепчу Ерёме, когда мы выпрямляемся.

— О, превеликий, премудрейший, прекрасивейший, преглавнейший, пресияющий, пресильнейший, преловчейший, прехрабрейший…

Ерёма пускается в долгие хвалебные речи о том, какой великий перед ним князь. Оказалось, что он выучил довольно много слов, начинающихся с «пре», многие из которых просто выдумал, вроде «прекрепчайший». Мы его не останавливаем: это ему самому нужно больше, чем князю. Так он пытается побороть свою нерешительность.

Ростих сидит на троне бледный, потерянный. Кажется, его столько не хвалили за всю его жизнь. Он одновременно хочет и убежать, и послушать.

— Разреши простаку-кузнецу слово сказать.

— Разрешаю, — отвечает Ростих.

— Меня Еремей звать, я кузнец из Перепутья…

— Здрав будь, Еремей. Как там сейчас в городе? Всё ли у вас хорошо?

— Ну… — задумчиво тянет кузнец.

— Князь интересуется, почему ты пришёл к нему, а не к Любаве, — говорю. — Обычно простолюдины с проблемами идут к своим, а не к чужим боярам.

— Так в том-то и дело, не могу я к Любаве Возгаровне. Пришлось аж в Стародум идти. Возьмите меня к себе, а? Я хороший мастер, Табемысл не даст соврать.

— Да, — подтверждаю слова Еремея. — Этот тип из железа что угодно выкует.

Остальные в удивлении посматривают то на меня, то на Еремея, пытаясь понять, кто же такой Табемысл.

— Возьмите меня служить к себе, я буду делать всё, что захотите.

— Так тебе для этого не нужно было наряд дорогой покупать, и даже к князю идти. Взял бы всё своё добро да переехал. Вы же в Перепутье все свободные.

— Не могу. Я проигравшийся, невольный. У меня долг за игру в кости, и пока не отдам его, должен работать в Перепутье.

— Тогда князь не может взять тебя к себе. Долг потому и долг, что его отдавать нужно.

Совсем помрачневший Еремей рассказывает о том, как долгие годы работал, чтобы отдать долг. Сначала он должен был одному купцу, затем другой выкупил его долг, следом долг перешёл к Световиду, градоначальнику. Всё бы ничего, но последний передал долг княжне Любаве. Та заставляет его работать с утра до вечера без продыху, и каждую неделю добавляет ему нового долга за то, что тот некачественно выполняет работу, хотя он всегда работал на совесть. В конце она и вовсе потребовала, чтобы дети Еремея тоже начали отдавать его долг. Это равносильно тому, что и они потеряют свободу.

Грустное это зрелище, проигравшийся человек, но неужели он думал, что может играть в кости, а когда уйдёт в долги, то эти долги ему простят?

У нас в княжестве почти все люди — свободные крестьяне, смерды. Лишь изредка можно встретить вот таких, кто обязан трудиться на господина. Таких часто выжимают как старые мокрые тряпки — до последней капли пота.

— Ты же и сам знаешь, что никто тебе твой долг не простит, — говорю. — Зачем тогда пришёл?

— Я всё придумал.

Ерёма Лоб достаёт из-за пазухи две сложенных дощечки с каким-то каракулями.

— Ты что, писать умеешь? — спрашивает Волибор.

— Нет, что вы. Я же не поп какой-нибудь. Молитвы наковальне не читаю.

На дощечке кривыми цифрами обозначены какие-то суммы. Считать у