сырая крупа теперь таяла на ледяных карнизах. С деревянного навеса за окном частыми, ритмичными каплями падали тяжёлые слёзы оттепели. Где-то на нижнем дворе хрипло, со сна, гавкнул один из волкодавов.

Я лежал не шевелясь на жёстком соломенном тюфяке и медленно провёл инвентаризацию собственного тела.

Рёбра почти перестали выть при каждом вдохе — острая боль сменилась глубокой, тянущей ломотой.

Затылок наливался тяжестью только при резких поворотах головы.

А вот левое плечо отзывалось тупой, свинцовой неподвижностью — словно под ключицу забили глубокий железный клин, который теперь мешал свободно двигать суставом.

Это было лучше. Несоизмеримо лучше, чем две недели назад, когда я плавал в бреду.

И всё же для настоящего боя или тренировки этого было катастрофически мало.

Я осторожно опустил ноги на холодный пол и сел. Голова, на удивление, осталась неподвижной — привычная мутная карусель перед глазами не запустилась. Это мелкое физиологическое достижение отозвалось внутри почти унизительной радостью. За последние дни мои границы побед сжались до элементарных вещей: дойти до конца коридора и не споткнуться; удержать миску с похлёбкой; проснуться без лихорадочного пота.

Сегодня к этому списку добавится новая проверка. Или окончательный крах.

Дверь тихо скребнула по каменной плите порога, впуская Гертруду.

Нянька вошла без привычного причитания и лишних вопросов. В её руках покоилась аккуратно сложенная охапка одежды. Она молча выложила вещи на крышку сундука.

— Каллиган ждёт в нижней галерее сразу после утреннего перезвона, — коротко проговорила она.

Я лишь молча наклонил голову.

Принесённая одежда заметно отличалась от парадного дублета, в котором я спускался к графскому столу.

Простая, из грубого некрашеного льна рубаха. Потёртые тёмно-серые штаны из плотного сукна с усиленными заплатками на коленях. Кожаная безрукавка-жилет, лоснящаяся от многолетнего пота и промасленная по швам. И старые, потемневшие от сырости кожаные сапоги — широковатые в голенище, но почти идеально подходящие по длине стопы.

Я понял без подсказок: это ремесленная упряжь. Одежда для каторжного труда, грязи, солёной юшки и синяков.

Гертруда перехватила мой взгляд, задержавшийся на широких носках сапог.

— Дитрих из них вырос в прошлую зиму, — произнесла она, отводя глаза. — Так и лежали в сундуке с солью.

Я поднял один сапог за голенище. Кожа была жёсткой, как дубовая кора, с глубокими трещинами на изгибе стопы. На самом носке чернел старый, глубокий рубец — след от упавшего железного предмета или подковавшего коня. В этой обуви кто-то прошёл не одну милю по навозу и камням. Теперь настала моя очередь.

Странно, как быстро человек приучается принимать чужие вещи как единственный шанс на выживание, если у него отобрали выбор.

Я натягивал одежду сам. Медленно, стиснув зубы.

Повреждённое плечо отчаянно сопротивлялось, когда приходилось продевать руку в узкий рукав льняной рубахи. Неслушные пальцы путались в заскорузлых кожаных шнурках безрукавки. Дважды приходилось распускать узлы и начинать заново, сжимая челюсти от вспышек боли.

Гертруда молча подошла сзади и несколькими точными, привычными движениями затянула боковые ремни на моей груди.

— Каллиган тебя, конечно, не убьёт, — сказала она в затылок, не сбавляя темпа. — Но и спуску не даст. Он всех парней так учит. Калёным железом.

Я хмыкнул краем губ:

— Чертовски обнадёживающий утренний напутственный указ.

Старуха лишь фыркнула:

— Жалость в оружейной комнате ещё ни одного дурака от копья не спасала.

Это прозвучало как выверенная веками замковая поговорка. Наверное, так оно и было.

Я выпрямился. Тело ощущалось… собраннее. Не сильным, не атлетичным — просто уже не распадающимся на части.

И всё же под этой поверхностной уверенностью во мне жил второй пласт восприятия — разум тридцатипятилетнего историка.

Я досконально помню теорию. Я знаю, что такое изометрические упражнения. Что такое фазы мышечной адаптации, статическая нагрузка, биомеханика рычагов и особенности развития подросткового скелета. Я читал исследования по спортивной медицине и методичкам подготовки спецподразделений.

Я знаю, как правильно строятся сила и выносливость.

Но абстрактные знания из книг — это не мышечные волокна. И сегодня мне предстоит узнать, насколько огромна пропасть между пониманием физиологии и способностью поднять кусок дуба на отмашь.

2

Во дворе стояла промозглая, сырая сырость.

Снег за ночь почти полностью сошёл, превратив утоптанную землю в густое, серое месиво из глины, навоза и прелой соломы. Под подошвами сапог Дитриха чавкала грязь.

За прошедшие две недели этот двор потерял для меня ореол декорации из исторического фильма. Я выучил его геометрию наизусть.

Приземистые конюшни вдоль восточной стены.

Огромная поленница берёзовых дров у северного выступа.

Колодец со скрипучим дубовым журавлём.

Жирные куры, роющиеся в мусоре.

И старый пёс Бруно, дремавший под навесом кухни.

Память умершего Марка соединялась с моими наблюдениями без сопротивления. Пространство обретало имена, запахи и функционал.

Из распахнутых дверей замковой кузницы доносился чистый, ритмичный звон.

Работали в два молота. Один гудел тяжело, басовито, с оттяжкой. Второй отвечал частой, резкой, мелкой россыпью.

Я не заметил, как сам притормозил у низкого тесного проёма.

Изнутри рвался жар проснувшегося горна — сухой, калёный дух кокса и окалины ударил в лицо даже сквозь влажный холод двора. Кузница была низкой, закопчённой до непроглядной черноты. Потолочные балки почернели так, будто дым впитывался в древесину веками. У стены висели огромные кожаные мехи с заплатками. На деревянных козлах теснились клещи, тяжёлые молоты, обрезки полосового железа и заготовки.

У массивной наковальни работали двое.

Старый кузнец — широкоплечий, седобородый детина с голым, покрытым шрамами торсом — бил медленно, вкладывая в каждый взмах вес своего огромного корпуса.

А рядом с ним стоял парень лет семнадцати.

Именно на нём зацепился мой намётанный взгляд.

Сложение у юноши было странным: слегка косолапый, с немного неровной постановкой ног — казалось, его ступни с детства привыкли искривляться, выискивая максимально жёсткую опору на неровном полу. Широкие, литые плечи. Обожжённые до тёмно-коричневого цвета предплечья. Глубокие пятна въевшейся окалины под ногтями.

Он ударил ручником по раскалённой заготовке — коротко, экономично, с филигранной точностью.

И я вдруг отчётливо понял: этот парень работает на порядок лучше своего мастера.

Не сильнее. Не с большей яростью. А именно точнее.

Каждый его удар ложился строго под нужным углом, без малейшего паразитного колебания металла. Ни одного лишнего движения мышц. Абсолютный, природный расчёт траектории.

Я