в грудь с такой силой, что я мгновенно зашёлся сухим, надсадным кашлем.

Стражники у решётки ворот проследили за мной равнодушными глазами. Конюх Петер, ведя под уздцы старую саврасую кобылу, коротко и сдержанно кивнул. А одна из дворовых собак — огромная, со шрамом через морду и рваным левым ухом — неторопливо подошла, понюхала мои сапоги из сыромятной кожи, чихнула от запаха дёгтя и лениво поплелась обратно к кухонному крыльцу, где пахло вытопленным жиром.

Тело умершего мальчика узнавало этот двор без участия моего разума.

Память подбрасывала детали и имена сама собой, без всяких усилий с моей стороны.

Пса со шрамом звали Бруно.

Старого конюха — Петер.

Мальчишку с водовозным ведёрком — Лотар.

Я не выуживал эти сведения из архивов. Знание просто всплывало на поверхность, как масло в воде. Мозг взрослого московского историка и подкорка средневекового подростка медленно, со скрежетом, но притирались друг к другу.

Вернувшись в каморку, я ещё долго не мог согреться — промёрзшие кости гудели от холода. Но впервые за эту бесконечную неделю я почувствовал внутри не только животный страх перед будущим. Появилось что-то ещё. Злая, упрямая гордость.

Я вышел во двор. На своих двоих. Не рухнул в грязь.

На седьмой день был назначен общий семейный обед.

Рано утром Гертруда принесла из глубоких сундуков одежду. Не привычную больничную дерюгу, а выходной наряд. Тёмно-серый шерстяной дублет — суконный, жёсткий, но вычищенный до блеска. Тёмные плотные штаны-шоссы. Чистую рубаху из сермяжного льна. Тяжёлый кожаный ремень с кованой железной пряжкой, пока ещё без ножна.

Я долго молча разглядывал эту упряжь, разложенную на крышке сундука.

Это был не простой приём пищи. Это было формальное возвращение наследника в сословие. Если я сумею дойти до большого зала, выдержу несколько часов за столом и не сявкну от боли на глазах у вассалов — меня перестанут считать списанным имуществом.

Если нет… Об этом варианте я старался вообще не думать.

Гертруда помогла мне продеть руки в узкие рукава льняной рубахи, но дальше я мягко отстранил её руки. Справлялся сам. Медленно. Зубы сжаты, на лбу капли пота, пальцы плохо слушаются заскорузлых шнурков после лихорадки. Но узлы на штанах я завязал лично.

Когда последний шнурок затянулся, я ощутил почти детское, глупое, но невероятно острое удовлетворение. Мелкая победа над немощным телом.

Гертруда принялась расчёсывать мои густые тёмно-русые волосы жёстким деревянным гребнем. Зубья цеплялись за колтуны. Она ворчала про себя, распутывая узлы, накопившиеся за неделю лежания.

Я молча терпел. Процедура была слегка унизительной, но по-своему странно успокаивала.

В какой-то момент, не переставая орудовать гребнем, старая нянька тихо произнесла:

— Помни, соколик мой… Граф Конрад любит, когда ему отвечают коротко и без лишней воды. Слово — отрубил, и молчи.

Я слушал предельно внимательно.

— Брат Арнольд любит, когда громко хохочут над его шуточками. Даже если они паршивые.

Пауза.

— С братом Дитрихом… с ним просто. Он чист, как вода в ручье.

Она давала расклад без пафоса, буднично, словно объясняла на пальцах, как правильно переходить размытую ровную гать в распутицу. Это была настоящая инструкция по выживанию в замковой иерархии.

— А кто ещё будет за столом? — тихо спросил я.

— Кастелян. Отец Ансельм. Капитан Каллиган. Мастер Освальд. Ну и рыцари, что из дальних ленов приехали.

Освальд.

Имя зацепилось в уме, словно крючок. В памяти прежнего Марка тут же поднялся смутный, неясный силуэт: строгий чёрный дублет, вечные кожаные папки, деревянные счёты, въевшийся в пальцы запах железо-галловых чернил.

Главный управляющий графства. Человек, которого крайне редко видели за простым семейным столом.

Я медленно повернул голову к Гертруде:

— Освальд обычно обедает с графом?

— Что ты! — качнула она чепцом. — Только когда в графстве готовится большое дело или приехали важные бумаги от сюзерена.

Управляющий не приходит на обед без причины. Мысль сформировалась быстро, сухо и холодно. Происходит что-то системное.

Гертруда закончила с причёской, расправила жёсткий воротник моего дублета и на мгновение замерла, всматриваясь в моё лицо. Затем истово, с глубоким вздохом перекрестила меня трижды.

— Пошли, миленький. Пора.

Она проводила меня до самого начала винтовой лестницы. Дальше идти вместе с нянькой было нельзя. Я понял это без подсказок. Пятнадцатилетний дворянин мог скулить под опекой старухи в каморке больного. Но появляться перед замковой дружиной под ручку со служанкой означало политическую смерть.

Я начал спуск один.

Ступени казались обледенелыми, хотя льда на них не было — просто влажный, прохладный камень. Левая нога всё ещё заметно дрожала. Я упирался правой ладонью в шершавую стену и мысленно считал каждую ступеньку, как когда-то в Москве считал пролёты до своей квартиры после тяжелейшего гриппа.

На втором витке лестницы снизу донеслись гулкие шаги. Кто-то поднимался мне навстречу.

Я вынужденно остановился, прижавшись плечом к кладке.

Из-за арочного поворота вышел молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, тонконогий. Тёмные, аккуратно остриженные волосы, узкое, породистое лицо с поджатыми губами. На нём был дорогой тёмно-синий суконный дублет с пышным серебряным шитьём по вороту. На расшитом кожаном поясе небрежно висел длинный боевой меч в промасленных ножнах.

Память тела сработала мгновенно, отозвавшись лёгким холодом в животе.

Арнольд. Старший брат. Перворождённый наследник графского титула.

Он замер на ступеньку ниже и медленно, с головы до кожаных носков сапог, оглядел меня. Так опытный феодал разглядывает купленную на ярмарке хромую лошадь.

Затем на его губах проскользнула ленивая, издевательская усмешка:

— Надо же. Ожил книжный червь.

Голос у него был низким, баритоном, с выраженным барским бархатом. Высокомерие звучало в каждой интонации настолько естественно, словно этот человек с рождения не умел говорить иначе.

Я сжал челюсти и промолчал.

Арнольд сделал шаг вверх, не думая уступать дорогу. Узкий проход на лестнице не оставлял места для двоих — мне пришлось вжаться в каменную стену едва ли не всем корпусом.

Он проследовал мимо, нарочито задев моё плечо плотным рукавом своего дублета. Боль мгновенно прошила ключицу, но я не издал ни звука.

Уже поднявшись на пару ступеней выше, наследник бросил через плечо, даже не оборачиваясь:

— Постарайся хотя бы не рухнуть со стула в обморок, братец. Второго падения за один месяц наша семья просто не перенесёт от смеха.

И исчез за