глядя куда-то в угол, на грязный соломенный тюфяк. — Я велел причетнику готовить поминальный воск на троих. Падать с яблонь — это ремесло крестьянских недорослей, Марк, а не сына графа Дерстена. Гертруда три дня у дверей волосы на себе рвала. Я убиваться не собираюсь.

В этих словах не было истерики. Была лишь убийственная, леденящая кровь правда жизни: этот человек выжег в себе всю сентиментальность ещё во время первых походов, оставив лишь голую функциональность.

— Ровно через неделю я жду тебя в большом зале, — продолжил граф, уже разворачиваясь к выходу. — Без нянькиных сопель и без костылей. Придёшь сам. Если не сможешь — я прикажу Эльмару больше не переводить целебные коренья на твой дух. Тратить добро на то, что всё равно сгниёт в канаве, мой дом не приучен.

Он говорил об этом с такой же будничной лёгкостью, с какой говорят о закупке протухшего зерна для свинарника. И я спинным мозгом чувствовал: старик не блефует. Если я через неделю не приползу в этот проклятый зал на собственных ногах, меня просто вынесут отсюда вперёд ногами и закопают за крепостным рвом без всяких месс.

— Приду, — выдавил я хрипло, но неожиданно твёрдо.

Конрад на секунду замер в дверном проёме. На его обветренном, жёстком лице дёрнулась желваком мышца — не то удивление, не то слабое подобие уважения к тому, что щенок не заскулил под ногами. Он молча качнул головой и вышел, плотно притянув за собой тяжёлую дубовую створку.

Я тут же сполз по стене вниз, чувствуя, как ноги наотрез отказываются держать тело. Сидел на холодном полу, судорожно глотая воздух и слушая, как бешено колотится сердце.

Но я стоял. Я говорил с ним лицом к лицу.

Старик только что предложил мне жестокую сделку по законам этого дикого мира: право на жизнь в обмен на доказательство собственной пригодности. И я эту сделку подписал кровью.

Через пятнадцать минут вернулась Гертруда — менять постель и выносить горшки. Увидев меня сидящим на полу, она не стала охать, а лишь молча подставила мне своё плечо, помогая подняться, и одновременно протянула длинную полированную палку с тяжёлым набалдашником из капа — чей-то старый костыль, оставшийся от прошлых травм гарнизона.

Я глянул на это дерево, судорожно сглотнул слюну и решительно мотнул головой:

— Не нужно.

Гертруда поняла меня без лишних слов. Она спрятала костыль обратно в темноту сундука, не проронив ни единого звука.

Опираясь ладонью о влажную, ледяную кладку стены, я медленно, шаг за шагом, поплёлся к выходу из каморки.

Коридор оказался узким каменным мешком, пахнущим сырой шерстью, кислым пивом и гарью от факелов. Каждый шаг отдавался тупой болью в ключице, пот ручьями катился по спине, но впереди, за поворотом, забрезжил широкий проём галереи, откуда тянуло свежим, морозным ветром.

Я доковылял до арочного проёма и жадно прижался лбом к холодному камню подоконника, втягивая в себя лёгкие полной грудью.

Передо мной лежал настоящий, живой, осязаемый замок Дерстен.

Серые, покрытые налётом изморози стены уходили вверх зубастыми башнями. Внизу, во внутреннем дворе, устланном толстым слоем навоза и соломы, кипела жизнь. Вдоль левой стены тянулись низкие конюшни под прелыми крышами; у правого угла чадила кузница, выбрасывая в серое небо клубы едкого сизого дыма.

Посреди двора у глубокого деревянного колодца возился согнутый в три погибели парнишка, пытавшийся поднять тяжёлое дубовое ведро. Возле коновязи копошились в грязи жирные куры, то и дело вытягивая шеи и подозрительно косясь на двух огромных, лохматых волкодавов, сцепившихся в шутливой драке у ворот. У позорного столба скучала коза — она методично жевала клочок сена, периодически поднимая морду и издавая жалобное, надрывное блеяние в пустоту двора.

Мимо проковыляла сгорбленная старуха с коромыслом на плечах; ей наперерез прошагал конюх в засаленном кожаном фартуке, ведя под уздцы взмыленного вороного жеребца, который пританцовывал на месте и нервно мотал чёрной гривой.

Это был он. Настоящий, грязный, смердящий и невероятно жестокий XV век во всей своей неприглядной красе.

Мой прежний разум историка был потрясён до основания. Я знал всю эту историю по учебникам и монографиям, но одно дело — читать про аграрный уклад в тишине университетской библиотеки, и совсем другое — чувствовать этот мир кожей, вдыхать его гарь и ощущать холод его камней. Зато сознание Марка воспринимало всё это как абсолютную норму: он узнавал скрип этих ворот, запах конского навоза и даже приглушённые клички дворовых собак. Это был его дом. Другого у него не было.

На обратном пути в каморку, у самого поворота узкого коридора, я чуть не столкнулся лоб в лоб с широким, крепко сбитым парнем, тащившим охапку свежих сыромятных ремней. Светлые волосы, простая суконная рубаха без вышивки… Память тела сработала мгновенно: Дитрих. Мой средний брат.

Он резко остановился, выронив пару ремней на пол, и его широкое, веснушчатое лицо расплылось в широкой, искренней улыбке:

— Ты на ногах, Марк? Во имя всех святых!

Голос у него был громким, тёплым, совершенно не похожим на сухой баритон отца. Дитрих шагнул ближе и тяжело шлёпнул меня здоровой ладонью по плечу:

— Я ведь заглядывал на рассвете, ты дрых как убитый! Старый Эльмар клялся вчера, что утром придётся заказывать заупокойную мессу. Я за тебя три свечи у алтаря Святого Иакова поставил, когда в город за солью ездил — услышал-таки Всевышний мои грешные молитвы!

— Спасибо, Дитрих, — выдавил я через силу, стараясь говорить как можно тише.

Брат коротко, утробно расхохотался и снова дружески толкнул меня в бок:

— Глянь-ка на него! Да ты теперь разговариваешь как заправский столичный каноник после суточного поста!

От этого толчка меня качнуло влево, и Дитрих тут же испуганно подхватил меня под локоть, мгновенно сбавив весёлый тон:

— Ох, прости, дурня… Забыл совсем, что из тебя сейчас ветер душу выдувает.

Я выдавил из себя слабую улыбку — пожалуй, впервые за всё это время искреннюю. Мы развернулись и медленно поплелись по коридору обратно к моей каморке. Всю дорогу Дитрих без умолку трещал о всякой чепухе: как старый граф вчера орал на нашего старшего брата Арнольда за пьяную поножовщину с городскими стрелками, как новый жеребец едва не покалечил конюха на водопое, и что из южных земель приехал купец с целыми мешками заморского чёрного перца.

Я слушал его голос и вдруг