отчётливо понял одну вещь: в этом холодном, ощетинившемся железом замке у меня всё-таки есть люди, которые искренне рады моему возвращению с того света.

У дверей каморки Дитрих остановился, внутрь заходить не стал:

— Поправляйся, малой. И больше по деревьям не лазай — птицы из тебя всё равно паршивые. Если что из харчей или сброи надо будет достать — ты шепни, я из графских амбаров тайком вытащу, не впервой.

— А если отец поймает? — усмехнулся я краешком рта.

Дитрих широко оскалился:

— Ну и что? Мало меня батька плетью охаживал? На один рубец больше станет, на один меньше — велика ли раздача.

Он подмигнул мне, развернулся на каблуках и зашагал по коридору, громко насвистывая какой-то задорный походный марш.

Я смотрел ему вослед с неожиданным теплом в груди. Если мне суждено было ввязаться в эту кровавую политическую игру ради выживания, нужно было сделать всё возможное, чтобы такие люди, как Дитрих, никогда не узнали о настоящей цене моих побед.

Гертруда уже закончила с постелью, взбив свежий соломенный тюфяк. Молча кивнув мне, она помогла лечь и оставила на тумбе деревянную кружку с остатками кисляка.

Я лежал на спине, мелкими глотками цедил прохладный напиток и разглядывал свои бледные руки с въевшимся чернильным пятном на пальце. За это утро я сделал главное: поднялся на ноги, выдержал ледяной взгляд отца и нашёл брата. Не бог весть какое достижение для взрослого историка, но для мальчишки после клинической смерти — это было началом.

У меня оставалась ровно неделя. Семь дней на то, чтобы вернуть телу былую крепость, научиться уверенно держаться на ногах и не упасть в грязь лицом перед лицом сурового феодала. Иначе старик Конрад действительно выполнит своё обещание.

Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжёлый, вязкий сон под мерный, успокаивающий стук кузнечного молота за окном. Завтра придётся вставать снова.

Глава 3

# Глава 3. Седьмой день

На седьмой день я наконец дошёл до большого зала.

Это было моё единственное и самое главное достижение за всю прошедшую неделю. Не духовидческое прозрение. Не смирённое принятие чуждой судьбы. И уж тем более не рыцарское мужество. Семь дней подряд я просто заставлял себя вставать с перепревшего соломенного тюфяка и делать шаги.

В первый день после памятного разговора с графом Конрадом мой «поход» ограничился узким прямоугольником бойницы. Я доковылял до окна, вцепился пальцами в обледенелый подоконник и вернулся обратно к кровати в таком состоянии, словно сорвался в марш-бросок через всю столицу. Рёбра выли тупой болью при каждом глубоком вдохе. В затылке вспыхивали тяжёлые, горячие молоточки. Ночью меня снова забило в диком ознобе, и Гертруда трижды меняла промокшую от холодного пота рубаху, вполголоса шепча над ухом суеверные молитвы.

Во второй день я перешагнул порог и сумел дойти до первого крутого поворота коридора.

Там, в каменной нише, торчал факел в ржавой железной скобе. Многолетняя жирная копоть над ним осела на кладке настолько густым слоем, что пористый песчаник казался обугленным бруском. Я долго стоял рядом, упершись в эту сажистую степь ладонью, и ловил себя на глупой дикой мысли: в моей прошлой жизни, в обычной московской школе, где я преподавал историю и географию старшеклассникам, дети мгновенно достали бы смартфоны и завалили соцсети снимками этого «аутентичного средневекового готического интерьера».

А потом меня наотмашь била реальность: никаких смартфонов больше не существовало. Ни школ, ни звонков, ни асфальта.

И я плёлся обратно в темноту своей каморки.

На третий день Гертруда, аккуратно разматывая прилипшую к ссохшейся сукровице повязку на моём затылке, тихо проронила:

— Граф опять спрашивал Эльмара о тебе.

Я с трудом поднял воспалённые глаза:

— И что ответил старик?

— Сказал: «Если к концу недели не сляжет обратно, то выйдет».

Слово было выбрано с аптекарской точностью. Не «выживет». Не «выздоровеет». Выйдет. Словно речь шла о трёхлетнем жеребце после эпидемии мыта в неотапливаемой конюшне.

На четвёртый день я рискнул спуститься на один марш винтовой лестницы вниз.

Узкие каменные ступени выгнулись дугой — их вытерли сотни окованных сапог за прошлые века. Они отсырели и скользили под подошвой. Пальцы сводило судорогой, пока я держался за влажный камень стены. Голова кружилась куда сильнее, чем в замкнутой каморке. Из нижних горизонтов донжона густо тянуло сосновым дымом, кислым перегаром, мокрой шерстью и специфическим духом прелой капусты — судя по всему, где-то неподалёку находились продовольственные подвалы.

Я кое-как добрался до небольшой промежуточной площадки между этажами и просто рухнул на холодную ступеньку. Сидел минут пять, уткнувшись лбом в колени, пока дикий стук сердца в висках не перешёл в относительно ровный гул. Подняться обратно наверх оказалось едва ли не тяжелее, чем спуститься.

На пятый день в мою конуру заглянул Дитрих.

Как и обещал, он принёс яблоко. Небольшое, тёмно-красное, с тусклым, слегка подгнившим пятнышком на одном боку — последняя заготовка из глубоких графских погребов.

Брат уселся на трёхногий табурет у стены, закинул ногу на ногу и некоторое время молча разглядывал, как я мелкими заходами въедаюсь в жёсткую мякоть.

Потом негромко произнёс:

— Ты сегодня получше выглядишь, Марк.

Не «не сдохнешь». Не «отлегло». Получше.

Я отметил этот нюанс мгновенно: Дитрих подсознательно перестал говорить со мной как с умирающим, капризным ребёнком. Сдвиг был совсем крошечным, едва уловимым, но чертовски важным.

Брат посидел ещё с полчаса. Походя рассказал, что старый капитан Шонборн с утра снова орал у надвратной башни на городских арбалетчиков, потому что какой-то новобранец вздумал натягивать тетиву «козьей ножкой» прямо посреди узкого проезда, и, пожелав мне укрепления сил, ушёл по своим делам.

А я ещё долго крутил в пальцах огрызок яблока с коричневыми косточками и думал о том, что пряный, слегка винный запах яблочной кожуры пахнет совершенно так же, как ранней осенью у метро «Сокол», когда бабки продают урожай с подмосковных дач.

От этой вспышки памяти желудок скрутило куда сильнее, чем от боли в сломанных рёбрах.

На шестой день я впервые вышел на открытый воздух.

К утру над заснеженной долиной выпал первый настоящий предзимний снег — редкая, колючая крупа, которая тут же таяла на нагретых дыханием скота камнях двора, превращая навоз и глину в серую, чавкающую кашу.

Резкий, ледяной порыв ветра ударил