за левое плечо и с силой развернул корпус:

— Спину прямее. Не горбься, как нищий.

Опустил мой локоть книзу:

— Меч веди не от сустава. От центра тела. От живота.

Он лепил из меня стойку так, как скульптор мнёт сырую, жёсткую глину. Жёстко. Сухо. С абсолютным знанием анатомии.

Отступил на шаг:

— Держи. Запомни это ощущение.

Я стоял в правильной стойке.

Десять секунд.

Пятнадцать.

На двадцать первой секунде промёрзшие, налитые молочной кислотой колени просто подогнулись.

Я тяжело рухнул на одно колено прямо в пыльную глину пола. Не от вражеского удара — от банального мышечного отказа.

Каллиган смотрел на меня сверху вниз, не меняя выражения лица.

— Встань.

Я сжал зубы, оперся на меч и поднялся. Дыхание с сипом рвалось из груди. Сердце колотилось где-то в самом горле, отдаваясь гулкими ударами в ушах.

— Снова стойка.

И всё пошло по новому кругу.

Стойка.

Удержание.

Отказ.

Подъём.

В какой-то момент я окончательно потерял счёт времени и подходам.

Мир сузился до нескольких ощущений: палящая боль в плечевом суставе, невыносимая тяжесть дубового комля в руке, крупная тряска в кисти и… стыд.

Настоящий, жгучий, животный стыд.

Не тот интеллигентский стыд, который испытываешь перед директором школы на педсовете. И не тот обидный стыд, когда тебя сбивают с ног на дороге.

Это был другой стыд. Абсолютный.

Я был абсолютно, беспомощно профнепригоден.

Все мои тридцать пять лет прежней жизни, моё высшее образование, прочитанные библиотеки, проанализированные битвы и знания историка не стоили абсолютно ничего против обычного дубового бруса в руке. В этом мире теория без физического носителя была пустым местом.

5

Спустя час — или спустя вечность — Каллиган ровно произнёс:

— На сегодня всё.

Услышав это, я просто обессиленно завалился набок, падая на колени. Меч со стуком выскользнул из онемевших пальцев.

Лёгкие разрывало от сухих судорог — казалось, грудную клетку сжали железными тисками. Крупные капли пота обильно капали с подбородка на утрамбованный камень.

Каллиган подошёл ближе. Он не стал протягивать руку и помогать мне подняться. Просто стоял рядом, возвышаясь тёмной глыбой.

Я уткнулся взглядом в глиняный пол, не в силах поднять голову. Мне было тошно от самого себя. На том мокром перекрёстке, за секунду до удара, я не ощущал себя настолько растоптанным. Потому что тогда меня убила чужая, слепая случайность. А сейчас меня полностью разгромило моё собственное, немощное тело.

И самое страшное заключалось в осознании: эта тренировка была детской. Каллиган даже не пытался меня калечить или ломать. Он просто наглядно продемонстрировал мне мою нулевую точку отсчёта.

Я через силу подтянул ноги и поднял глаза.

Каллиган смотрел на меня сверху вниз. Без насмешки.

— Ты не сдох, — произнёс он.

Я молчал, хватая ртом воздух.

— И не скулил, — добавил капитан. — Не от великого мужества, конечно. Просто кость живая. Молодое тело выдерживает куда больше, чем мнит себе дурная башка.

Он чуть прищурил свой здоровый глаз:

— У тебя башка явно больше тела. Для дворянского отпрыска это редкая дрянь. Обычно всё наоборот.

Я моргнул, вытирая пот со лба.

Каллиган едва заметно усмехнулся углом рта:

— Обычно у барчуков ума на грош, а спеси на сто золотых. У тебя спеси не видать. Это пригодится.

Он развернулся и пошёл к стойкам, убирая учебные мечи.

— Поднимайся. Завтра в это же время.

Я едва вытолкнул из сожжённого горла:

— Завтра?..

— Каждый день, — отрезал Каллиган, не оборачиваясь. — Кроме воскресной обедни. Граф лично так повелел.

Я медленно, опираясь ладонями о чурбан, встал на ноги. Ноги дрожали такой мелкой дрожью, будто были сделаны из сырой соломы.

Каллиган повесил последний учебный меч на крюк. Когда я уже взялся за железную щеколду двери, его голос догнал меня у самого порога:

— Если упадёшь по дороге во дворе — лежи там, где рухнул. Не смей ползти на четвереньках.

Я обернулся.

Капитан смотрел на меня в упор:

— Запомни раз и навсегда, барчук: графский сын не ползает по грязи. Лучше сдохнуть на камнях стоя, чем приползти к порогу на коленях.

В его интонациях не прозвучало ни грамма дешёвого пафоса. Он говорил это сухим, будничным тоном — как формулируют физический закон природы или правило техники безопасности на производстве.

И именно поэтому эти слова въелись в мой разум куда глубже любых рыцарских девизов.

6

Обратно через замковый двор я шёл медленно. Ужасающе медленно.

Каждый шаг отдавал тупой болью в пояснице и бёдрах. Правая кисть полностью онемела — пальцы с трудом сжимались в кулак. Левое плечо горело открытым пламенем.

Но я шёл прямо. Выпрямив сутулую спину. Не позволяя себе хвататься за стены или деревянные козлы.

Дворянский сын не ползает.

Эта фраза чеканилась в моей голове в такт шагам.

Когда я проходил мимо дымной туши кузницы, молодой подмастерье снова поднял голову от наковальни.

Он увидел мою походку. Увидел дрожащие руки и мертвенную бледность лица.

На секунду наши взгляды опять пересеклись.

Парень ничего не сказал. Лишь едва заметно, скупо качнул головой. Коротко. Буднично.

Так один рабочий человек, отпахавший смену у печи, признаёт труд другого.

Я качнул головой в ответ. И поплёлся дальше.

Винтовая лестница донжона показалась мне адским испытанием, по сравнению с которым оружейная была лишь прелюдией. Каждая каменная ступень требовала отдельного, осознанного усилия воли.

На середине подъёма я вынужден был остановить движение. Стоял, тяжело упёршись лбом в холодную кладку. Дышал. Слушал, как бешено молотит пульс в висках.

Но я не сел на ступеньку. И не опустился на колени.

Преодолел оставшиеся марши сам.

Когда я шагнул через порог своей каморки, сил оставалось ровно на то, чтобы захлопнуть за собой дубовую створку.

После чего я просто рухнул плашмя на соломенный тюфяк лицом вниз.

Тело забила мелкая, неуправляемая судорожная дрожь от перенапряжения.

Через пять минут в комнату вошла Гертруда.

Она взглянула на моё распростёртое тело. Не всплеснула руками. Не запричитала.

Молча и умело стащила с моих ног тяжёлые сапоги Дитриха, расстегнула боковые ремни безрукавки и протёрла моё мокрое лицо прохладной влажной ветошью.

— Болит? — тихо спросила