она.

Я выдавил из себя сухой хрип:

— Всё болит.

Старуха коротко усмехнулась:

— Вот и славно. Раз болит — значит, ещё жив.

Я запомнил эту словесную формулу сходу. В ней закладывалась вся суровая философия этого мира.

Когда нянька ушла, притворив дверь, я остался лежать на спине, уставившись в низкий потолок.

Мозг, освободившись от шока нагрузки, начал привычно и холодно анализировать прошедший час.

Сегодня я выяснил свой реальный физический лимит. И определил вектор.

Я не воин по природе. Я никогда не стану природным рубакой вроде Арнольда или мощным копейщиком как Дитрих. Это не мой психотип и не моя генетика.

Но у этого тела есть одно колоссальное преимущество: оно молодое.

Каллиган абсолютно прав. У меня есть время. До момента, когда Марк Дерстен станет полноправным дворянином и получит право на собственный лен или команду, у меня в запасе есть около четырёх лет.

Четыре года, чтобы методом системных, последовательных нагрузок выстроить совершенно другое тело.

Не тело рыцаря-турнирщика. А функциональный, выносливый, неубиваемый инструмент.

Мысли впервые за всё время начали выстраиваться не в панический страх перед смертью, а в чёткую, структурированную систему.

Изометрическая статика.

Постепенный прогресс весов.

Ежедневная системная адаптация.

Без рывков. Без глупого героизма. Без травм.

Через год — удерживать этот проклятый дубовый комель в статической стойке не двадцать секунд, а полторы минуты.

Через два года — уверенно отбивать хотя бы половину быстрых выпадов Каллигана.

Через четыре года — не выглядеть позорным чучелом в реальном боевом строю и уверенно сидеть в седле.

Этого будет более чем достаточно.

Великим фехтовальщиком мне не быть. Но превратить это тело в надёжный механизм для выживания своего разума — я смогу.

Я закрыл глаза.

И последняя чёткая мысль перед погружением в тяжёлый сон прозвучала абсолютно спокойно: завтра — снова оружейная. А потом нужно начинать разбираться с замковой экономикой и книгами Освальда. Иначе я навечно останусь лишь пушечным мясом в чужой игре.

А далеко внизу, во внутреннем дворе, всё так же тяжело и неумолимо бил кузнечный молот.

Ритмично. Надёжно.

Под этот металлический пульс я и заснул.

Глава 5

# Глава 5. Школа и железо

1

Каждое утро в оружейной я ронял меч.

Сначала — на двадцатом ударе, когда пальцы просто сводило удушливой судорогой, и дубовый комель со стуком валился на избитую глину.

Потом — на тридцатом.

А потом Каллиган, оценив мой прогресс, заставил меня удерживать стойку сразу после силовой серии — и я снова стал ронять его на десятом.

За две недели ежедневных истязаний тело заметно окрепло.

Оно не стало сильным или атлетичным — для этого требовались годы системного питания и нагрузок. Оно просто перестало непрерывно умирать от каждого бытового движения.

Теперь я мог сбежать по крутой винтовой лестнице донжона без вынужденных остановок. Мог пересечь весь замковый двор — от тяжёлых надвратных башен до глубокого колодца и обратно — по чавкающей грязи, не садясь от одышки на первый попавшийся мокрый камень. Мог удерживать тяжёлый дубовый меч на пару секунд дольше, чем в проклятый первый день, и уже не валился плашмя на колени сразу после третьей статической стойки.

Но после каждого занятия у Каллигана руки всё равно дрожали так мелко и неуправляемо, что Гертруде приходилось двигать деревянную миску к самому краю сундука, чтобы я не пролил горячую похлёбку себе на штаны.

Оружейная с жестокой наглядностью вбивала в меня простую истину: теоретическое знание не имеет ни малейшего веса в реальном мире, пока оно не переплавится в плотность мышечных волокон.

В то утро Гертруда принесла из сундука не привычные промасленные тренировочные обноски Дитриха.

На крышке разложили выходной серый шерстяной дублет из плотного сукна, тёмные штаны-шоссы, короткий дорожный плащ с застёжкой-фибулой и маленькую кожаную суму через плечо. Из раструба сумы выставлялись две полированные восковые таблички и длинный, подточенный стиль — костяная палочка для письма по застывшему воску.

Я разглядывал эту суму куда дольше, чем следовало.

Школа.

В моей прежней, московской жизни тридцатипятилетнего преподавателя это слово ассоциировалось с запахом мела, пыльными шторами, мокрыми курточками на горячих батареях, криками на переменах и дешёвыми шариковыми ручками, которые пятиклассники вечно забывали на партах.

Здесь, в пятнадцатом веке, слово «школа» пахло совсем иначе.

Оно пахло прогорклым воском, кислыми чернилами, дешёвым мылом, ледяным камнем церковных стен и размоченными в рассоле ивовыми розгами.

— Не опоздай, — произнесла Гертруда, бережно поправляя суконный воротник моего дублета.

Она разгладила складку на моём плече, на секунду замешкалась и тихо добавила:

— Отец Ансельм любит, когда мальчики отвечают тихо. Покорно. И никогда с ним не спорят.

Я посмотрел старухе прямо в глаза:

— Значит, самое мудрое — просто молчать?

— Лучше внимательно слушать, — поправила она меня с неожиданной суровостью. — Молчание, соколик мой, иногда выглядит куда большей дерзостью, чем дурное слово.

Это было глубокое наблюдение. Я внёс его в свою память.

У замковых ворот Гертруда остановилась. Дальше сопровождать меня было нельзя — дворянский сын шёл на занятия без мамки.

2

Штадт-Дерстен расположился под стенами цитадели, словно грязное, покрытое шрамами животное, проснувшееся от дыма кузниц и утренних колоколов.

Узкая улица круто сбегала вниз между хаотично расположенными деревянными и фахверковыми домами. Верхние этажи выступали над нижними настолько агрессивно, что лоскут серого январского неба между крышами казался узкой, колючей лентой. Чёрные дубовые балки каркасов почернели от многолетнего нагара и постоянных дождей. Мутная, грязная вода капала с соломенных и черепичных навесов прямо в глубокую колею.

Под носками моих сапог хлюпал подтаявший снег, обильно перемешанный со свежим конским навозом и кухонными отбросами.

Воздух здесь стоял плотный, тяжёлый, насыщенный густым запахом сырых дров, нечистот, варёной капусты, кислятиной дешёвого эля из распахнутых дверей кабака и отвратительной вонью сточной канавы, прорубленной ровно посередине улицы.

На углу переулка баба с красными, распухшими от холода руками продавала из плетёной корзины мелкую, земляную репу.

Двое дюжих подмастерьев-строителей тащили на плечах сырое дубовое бревно, сочно ругаясь матом на каждом скользком камне.

Босоногий мальчишка лет шести проскочил через грязевую кашу, судорожно прижимая к голым рёбрам краденую кукарекающую курицу.

На ступенях возле купеческой