по-моему, вы из людей, которые хотят все отобрать и поделить на всех.

— А вы из тех, кто хочет все оставить себе одному?

Глава 19

Следователь прокуратуры Рябинин не раз говорил, что жизнь человека должна быть полна приключений либо действенных, либо духовных. Все остальное — прозябание. Насчет своих действенных приключений Палладьев не сомневался — они бывали почти ежедневно. Что же касается приключений духовных... Выговор в приказе, допустим, не подходит. А матерное внушение майора Леденцова, выданное от души, разве не духовное приключение?

А обида? Может быть, она и шевельнулась, но Палладьев сдавил ее с такой силой, что она даже не попискивала. Тот же Рябинин учил никогда не обижаться, если только на самого себя.

Палладьев расстроился в меру — за время службы привык к ухабам. Его удивило другое: переместив опера в участковые, Леденцов не освободил его от важных розыскных дел. Оказался на двух работах. Майор успокоил: участок Лошадникова, куда бросили капитана, спокойный, только дом 40, злополучная девятиэтажка...

Палладьев уныло сидел в кабинете бывшего участкового Лошадникова и разбирал его сейф... Тоже милиция: та же одежа, да из другой кожи...

Журналы учета, приказы, инструкции, сломанная кофеварка... Стопка заявлений и жалоб граждан...

Почему люди с высшим образованием не отличаются от необразованных? Почему вечный алкаш по фамилии Ксюха, с образованием в несколько классов, пивные бутылки швыряет в окно, а менеждер Нещадилов, с образованием высшим, бутылки выставляет у лифта? Почему учительница музыки Анна Георгиевна, у которой вся квартира в цветах и пропахла всякими мимозами, не может выйти замуж, а Катька Халявкина, квартира которой пропахла спиртосодержащими напитками, уже заимела четвертого супруга?

Многих этих людей опер знал по выездам на происшествия. Капитан пресек зряшные размышления. Следователь Рябинин говорит, что нет общих решений, а есть только частные. Тем более для этих частных поле деятельности широко. И оперативник придвинул к себе папку донесений... Звонил телефон. В снятой трубке Палладьев услышал голос дежурного РУВД:

— Палладьев, ты теперь за Лошадникова? Над домом номер сорок висит неопознанный летающий объект.

— Считаешь, что я должен пойти и неопознанный летающий объект опознать?

— Поскольку временный участковый.

— Я их боюсь.

— Возьми оружие.

— А может, оно улетит?

— А вдруг сядет на крышу?

— Да, надо ехать...

Капитан трясся на своем «жигуленке», зная, что его лицо кривит усмешка. Не злость играла, а совесть проснулась. Еще бы... По району бродил сексуальный идиот, заманивая детей в подвалы, где якобы живет белочка. Ребята из уголовки ловили его. А он не маньяка ловит, а НЛО...

У дома номер сорок капитан ожидал увидеть толпу: не каждый день прилетают из космоса. Но у парадного переминалась с ноги на ногу лишь одна девица — она, «морковка». Капитан спросил:

— Татьяна, ты сообщила про НЛО?

— Нет, Варвара Петровна, старший дворник.

— И где она, то есть оно?

— Село на крышу.

Оперативник не понял, то ли Татьяна усмешку давила, толи травинку жевала. Сегодня она была повыше, в туфельках на каблуках, отчего все части ее фигуры сложились в пропорциональное равновесие. Грудь перестала нагло выпирать, ноги удлинились, талия пролегла...

— Татьяна, пошли на крышу, если ты понятая.

На девятый этаж поднялись в лифте. С лестничной площадки на чердак перебрались по металлической лестнице, а потом вылезли на крышу. Ослепленный, капитан прикрыл глаза. Казалось, что крышу залили не то жидким серебром, не то ртутью.

— Полиэтилен, — объяснила Татьяна. — Он и летал.

Расстеленный ветром полиэтилен был метров пять на пять. И в упавших лучах солнца горел каким-то техническим огнем.

— Уходим, — предложил капитан.

Спускались они пешком. Первой шла Татьяна. Сквознячок шевелил ее бледно-морковные волосы и доносил до опера запах не то фруктов, не то овощей.

— Ты так и не вышла замуж?

— А разве я хотела?

— Нет тебе ровни, я помню...

— Еще не пришла.

— Кто?

— Любовь.

— Какая любовь... По Интернету женятся. Или просто: секс — и разбежались. Пойдем посидим в моей машине.

Они вышли из парадной и втиснулись на переднее сиденье «жигуленка», точнее, втиснулся Палладьев, а Татьяна изящно сложилась. Капитан включил тихую музыку, которая как-то легла на их разговор о любви.

— Игорь, как жить с нелюбимым? Как пить с ним кофе, как вместе спать, как, в конце концов, иметь от него детей?

— Как ты эту любовь представляешь?

Она говорила с опером, как с ребенком, задавшим каверзный вопрос. Он не обижался: любовь — женская епархия. Разговоры о любви Палладьев еще терпел, а вот песни о ней не выносил — слащавые, однообразные и просто глупые. Слишком много с этой любовью было связано криминала.

— Игорь, ты Зигмунда Фрейда знаешь?

— Директора ювелирного магазина?

— Я серьезно. Он влюбился и обещал жениться через пять лет, а пока просил невесту подождать. Она согласилась. Он женился через четыре года. Четыре года он писал ей ежедневные письма. Полторы тысячи. Они прожили вместе пятьдесят три года. И поссорились только один раз. И знаешь, из-за чего?

— Из-за психоанализа?

— Из-за грибов. Жарить их с ножками или без.

Опер вздохнул тяжело. Она попробовала угадать:

— Грибов захотелось?

— Нет, кофейку. У вас в дворницкой случайно не найдется барреля техасской нефти?

Глава 20

Участковый обязан вести профилактическую работу с криминальным элементом. Проводить беседы. Но Палладьев умел только допрашивать. Какая беседа проймет За-колошного? Но поговорить с ним надо, хотя бы для отчета...

Заколошный сидел на скамеечке у своего подъезда. Палладьев подошел и резко спросил:

— Пьян?

— С пива-то?

— Паспорт с собой?

— Дома. Начальник, ты ж меня знаешь...

— Назовите фамилию, имя, отчество.

— Заколошный Евгений Максимович.

— Место работы?

— Какая работа, если в стране кризис.

Участковому надо составить официальный документ, называемый объяснением гражданина. Этот рукописный листок обязан содержать минимум информации. Впрочем, вся информация налицо: Заколошный походил на клоуна, сбежавшего из цирка, — серые полосатые брюки, измазанные зеленой краской... Пиджак, как по покрою, так и по серо-пыльному цвету походивший на мешок из-под картошки. Черные курчавые волосы лежали косо, как съехавший парик...

— Заколошный, судим?

— Два раза.

— По каким статьям? — удивился капитан.

— Статей не знаю, но первый раз — за убийство.

— Кого же убил?

— Кошку. А второй раз за систематическое засорение санузла.

— Каким же судом?

— Товарищеским, но это было давно.

Он не шутил, да и пьяным вроде не был; отвечал с охотой, выговаривая слова с каким-то подчавкиванием. Этот клоунообразный тип начал раздражать: спокойно чавкает, когда с ним беседует офицер милиции.

— Заколошный, почему пьешь?

— Такая у меня стезя.

— Ежедневно нажираться?

— Когда взахлеб души, но не до лежачего положения.

— Хуже, до бесстыдства.