— Гламурная девятиэтажка, — сказал полковник, которому хотелось найти виновного, за пределами своего РУВД.

— Криминальная, — уточнил майор из главка.

— Сволочная, — отрезал Леденцов.

— Чего ждать от дома, где по лестнице гуляет мужик без штанов? — задумался вслух полковник.

— Был факт и похлеще, — вспомнил Леденцов. — В прошлом году случилось прямо-таки загадочное происшествие: женщина родила в застрявшем лифте.

— Что же здесь загадочного? Волнение, стресс, преждевременные роды, — не согласился полковник.

— Да? Но женщина не была беременной.

История Леденцова озадачила всех, включая самого рассказчика. Но на обсуждение мистических случаев у них времени не осталось — надо принимать решение.

— Выгнать этого Палладьева ко всем чертям! — закипел полковник.

— Понизить в должности, — смягчил его предложение майор из главка.

— До какой? — спросил Леденцов.

— Например, до участкового.

— Квалифицированного оперативника?

Злость Леденцова с Палладьева переключилась на майора из Службы собственной безопасности — работника, в сущности, кабинетно-бумажного. А Леденцову, как начальнику уголовного розыска, отвечать за раскрываемость преступлений, которую без оперов не раскроешь. И он буркнул, но внятно:

— Ведь не бил.

— Да, не издевался, — неожиданно поддержал майор из главка.

— И даже не оскорбил, — согласился полковник.

Долгая совместная работа в милиции умела направить их мысли на одну совпадающую волну. Они думали, что СМИ этот случай раздуют, поскольку кошмарить милицию считалось хорошим тоном, да и поносить ментов безопасно: никто не заступится — это в США есть Лига по защите прав полицейских... Они думали, что если бы так, как Палладьев, поступать с криминальным людом прямо на месте происшествия, строго и без волокиты, то, глядишь, и преступность бы упала. Они думали, что хотят уволить опытного и толкового опера, когда из-за нервозной работы текучесть кадров пугает...

— Влепить строгача, — решил майор из Службы собственной безопасности, как здесь главный.

— И сделать ответственным за эту девятиэтажку, вроде персонального участкового, — подсказал Леденцов.

— Заодно предупредить: еще подобный фортель, и он будет переведен в постовые, — заключил полковник.

— В дворники, — заключил-таки Леденцов.

Глава 18

Когда Рябинин бросал взгляд за окно, то видел огромного господина, который с вежливой ухмылкой предлагал чашечку кофе, — рекламный щит на той стороне улицы. Гастрономическая изжога у следователя усилилась, потому что вместо обеда он выпил две чашки этого самого кофе. Реклама вообще его раздражала, особенно телевизионная, наглая. Свою неприязнь он относил на счет собственного характера, пока не прочел у психологов, что реклама способствует криминальной ситуации. Видимо, желудочная резь хмурила его чело: пусть думают, что его заботит уровень преступности.

Зря он не пошел в столовую: вызванный повесткой не явился. Рябинин выключил компьютер. И произошло чудо: открылась дверь, и в кабинет шагнул... Нет, не вызванный повесткой, а господин с рекламы. Следователь чуть было не глянул за окно: кто же держит чашку кофе на щите?

— Сергей Георгиевич? Прокурора района куда-то вызвали. Канцелярия послала к вам как к ветерану, двадцать лет проработавшему в прокуратуре.

Все-таки Рябинин заметил:

— Смотря по какому вопросу...

— По вопросу прав человека.

И он предъявил какое-то удостоверение, на которое следователь не обратил внимания. Вместо этого Рябинин издал протяжно и тонко, словно воспроизводил звук далекой электрички:

_ Угуууу...

Не разгадав этой рулады, гость сел. Голосом, в котором слышалась некоторая официальность, он сообщил:

— Сергей Георгиевич, моя фамилия Впередин. Я проверяю жалобу гражданина Батонова, которого сотрудник милиции запер на ночь в морге.

— Сотрудника уже наказали.

— Его даже не уволили. Он попрал главное право человека — быть свободным. Вы согласны?

Рябинин считал: прав без обязанностей быть не должно. Но глупо вступать в спор с незнакомым человеком. Тем более интеллигентным. Его бородка то ли выцвела, то ли в ней проступала ранняя седина; вязаный жилет смуглого цвета; галстук тоже загорелый. Парень на рекламном щите был симпатичнее.

— Сергей Георгиевич, мы с вами делаем одно дело: боремся с беззаконием.

— Нет, не одно.

— Разумеется, разными методами...

— Гражданин Впередин, я стою на страже интересов государства и граждан, а вы защищаете преступников, олигархов и шпионов.

— Мы защищаем общечеловеческие ценности: демократию, права, свободы...

— А доброту, любовь, дружбу?..

Впередин умолк, сбитый с наезженной колеи. Они разглядывали друг друга пристально, будто только что невзначай столкнулись. Правозащитнику пошли бы очки — для завершения интеллигентного облика. Рябинин никогда не думал, идут ли ему очки: что думать, если, похоже, он в них родился.

Решив, что следователь не в силах его понять, правозащитник стал уточнять свою позицию:

— Сергей Георгиевич, мы защищаем людей, гражданские права которых нарушены.

— И знаете почему?

— Что «почему»?

— Боретесь за права гражданские... Потому что за них бороться легче, чем за права социальные.

— Не улавливаю разницы.

— Добьешься ли чего, защищая миллионы ущемленных пенсионеров?

— Это проблема государственная.

— Боретесь за права старух в брошенных деревнях?

— Странный вопрос...

— А за права стариков, инвалидов, обманутых, разоренных?.. А защищаете людей от процветающего хамства, от наглых чиновников, от автовладельцев, которые свободно нас давят?..

Рябинин не любил себя за то, что иногда его прорывало. Как сейчас. Правозащитник неприятен не потому, что интеллигентен, а потому, что образованец. Вместо ума — высшее образование. Не знает ни людей, ни жизни и плывет по волнам моды. А Рябинин презирал мужчин, живущих модой.

Остановиться следователь уже не мог. Или не хотел.

— Господин Впередин, в стране миллионы беспризорных, множество сирот, тысячи подростков не умеют читать... В год гибнет несколько сотен работников милиции. На днях был убит пенсионер, бывший узник концлагеря, получил компенсацию из Германии... Пятидесятилетний полковник выехал на место преступления, увидел тело изнасилованной, обезображенной пятилетней девочки — упал и умер от инфаркта... Об этих фактах вы молчите. Но стоит тронуть олигарха или банкира, поднимете шум на весь мир.

Правозащитник смотрел на следователя почти растерянно, не понимая его вспышки. Но сознание Рябинина сейчас походило на разворошенный муравейник, только в котором не муравьи суетились, а бежали картины трупов, крови, слез... Надо было успокоиться. Рябинин знал, что он — человек, с которым хочется спорить. И в этих спорах истина родиться не могла — из-за тем: социальных и зыбких.

— Сергей Георгиевич, вы поразили меня неумным суждением, что мы защищаем якобы только шпионов и негодяев.

— А Батонов кто?

— Знаю, с обывательской точки зрения поступок Батонова может выглядеть несколько неэтичным, но его права...

— За обывательской точкой зрения стоит многовековая народная мудрость, именуемая нравственным законом! — перебил его Рябинин. — Он тело отца хотел бросить без погребения!

Почему-то эта информация Впередина разозлила: он заметно ощетинился, хотя был лысоват. По крайней мере, галстук вылез из-под вязаного жилета и встал торчком. Прихлопнув его ладонью, правозащитник сказал с откровенным сочувствием:

— Сергей Георгиевич,