кухонной лампочки, Луиза видела, какая тоска спряталась в уголках его глаз. Потери всегда оставляют свой след. Порой незаметный, но это не значило, что его совсем не осталось. Каждая смерть близкого человека – шрам на самом сердце.

Луиза чувствовала, как ноют ее собственные, старые и новые. И теперь она понимала, что такая не одна.

– Спасибо тебе, – произнесла девушка.

За помощь. За поддержку. За то, что не ушел и не позволил разрыдаться здесь и сейчас. Она и сама не очень понимала, за что благодарит Картера, но чувствовала: это просто нужно сделать.

Шейн как-то неловко пожал плечами.

– Не за что. Я это и ради Джилл делаю.

При упоминании сестры у Луизы опять сжалось сердце. Джилл вела себя во время похорон даже слишком спокойно, а ведь ей было всего одиннадцать. Эмоции она прятала в себе, как в шкатулке с секретом, и Луиза вовсе не была уверена, что сможет подобрать к этой шкатулке ключик.

Но уже решила, что постарается. Она не оставит Джилл. Только согласится ли сестра уехать в Нью-Йорк?

– Если она захочет, чтобы я была ее опекуном, – Луиза даже не заметила, что, начиная думать про себя, закончила мысль вслух. – Черт. Извини.

Реакция Шейна удивила ее.

Протянув руку, он коснулся ее плеча и тихо произнес:

– Дай Джилл время. Она потеряла и маму, и отца.

«Как и я, – подумала Луиза. – Только мне уже не одиннадцать лет, а двадцать пять, и я должна позаботиться о тех, кто не может заботиться о себе сам. Так, как пришлось мне».

Снова сдавило где-то за ребрами. Она и не знала, что все это время, просто обмениваясь открытками с матерью, чувствовала где-то в глубине души, будто у нее и правда есть на кого опереться, если станет совсем тяжело. Тешила себя сказками о самостоятельности, но, возвратившись в Хаммерфорд, осознала: она верила, что мама поможет ей, стоит только попросить.

Люди всегда думают, что могут опереться на близких. Люди хотят быть уверенными, что эти близкие у них есть.

Что-то внутри, за грудиной, с фантомным хрустом сломалось, и Луиза, всхлипнув, оперлась на столешницу поясницей. Она уже плакала по маме тогда, отмывая засохшую кровь, потому что некому было сделать это раньше, но сейчас это было… иначе.

Она плакала по себе, тоненькой и худенькой, в цветастом платье, с заплетенными в две косы черными волосами. Луиза плакала по маминым оладьям по утрам, которые Адам поливал кленовым сиропом, а она просто запихивала в рот, потому что ей хотелось умчаться в поля, где она создавала собственный мир в своих рисунках. Она плакала по беззаботности детства, которого уже давно не было, но оставалась мама, а значит, все было не так уж плохо.

Она плакала и не заметила, что Шейн обнял ее и притянул к себе. И хотя они были чужими людьми сейчас, девушка не отстранилась. Наоборот, Лу чувствовала благодарность, что Шейн поддержал ее. По сути, он был единственным, кто оказался рядом.

Слезы были слабостью, которую Луиза не могла позволить себе, но почему-то они не останавливались – как пару дней назад, в чертовой окровавленной ванной. От Шейна пахло стиральным порошком и дымом сигарет, крепким воздухом провинциального города и совсем чуть-чуть – бензином; от мужчин в Нью-Йорке из художественной тусовки такого запаха не учуешь. Луиза вдруг почувствовала себя в безопасности.

Так же, как десять лет назад, когда они убегали от хижины – чьей?.. – и целовались среди кукурузы.

Дети, которых снова свело в одной точке. В том же городе. Только теперь они были взрослыми, и Луиза не должна была рыдать слишком уж долго и заставлять Шейна утешать ее. Он не обязан.

Сглотнув опять подступающие к горлу слезы, она отстранилась.

– Прости.

– Эй, не нужно извиняться за горе, – Шейн хотел было убрать ей за ухо прядь волос, но остановился, опустил руку. Лу подумала, что его темные глаза потухли не просто так… и что, несмотря на морщинки у глаз и заросшие бородой щеки, Шейн все еще был красивым. Просто иначе. Глупая мысль. – Когда еще выражать его, если не на похоронах?

Луизу пошатнуло от острой благодарности за поддержку куда более искреннюю, чем любые слова о соболезновании на прощании с матерью. Она кивнула.

– Спасибо еще раз. Ну… за посуду. И за все. – Она разгладила руками подол черного платья.

Шейн кивнул.

– Пойду, провожу домой миссис Лукас, – он улыбнулся. – Сдается мне, она здорово так устала.

* * *

– Он голоден.

– Мы уже кормили его. И если бы эта сука не покончила с собой…

– Он голоден, значит, мы должны отыскать ему других жертв. Еще человек пять или шесть. И кого-то из семей тоже. Время пришло.

Тишина, воцарившаяся в помещении, была тягучей и страшной. А потом все разом заговорили, перебивая друг друга.

– Хрен я отдам свою дочь!

– Мой сын не может пойти ему на корм! Это существо не для этого наши предки в подвале церкви запирали и держали на сраном сухом пайке!

– Еще чего! Мы пару лет назад отдали ему внучку Браунов! Почему опять?!

– Да какого черта?!

Тяжелый кулак опустился на стол с грохотом.

– Потому что у него должны быть силы, чтобы поддерживать эту землю. Когда-то каждая из семей пожертвовала своим ребенком, чтобы этот город не сдох. Сейчас нужно сделать то же самое, как и несколько лет назад. Ему мало приезжих. Брауны уже отдали свою дань. А поскольку из Нельсонов осталось только двое и о сделке они не в курсе…

Остальные переглянулись.

– Старшая или младшая? – наконец тихо произнес чей-то голос.

– Посмотрим.

* * *

Утро началось для Луизы с головной боли. Ночью ее снова накрыло слезами, ничего с этим поделать так и не вышло, только никого не было рядом, чтобы успокоить. Никто не обнимал девушку, позволяя быть слабой, и она не помнила, когда в последний раз вообще ощущала себя таковой.

«Лжешь, – подумала Лу. – Ты чувствовала себя так с Картером».

Впрочем, он просто вовремя оказался рядом.

Яичница и чашка кофе никак не исправили положение. Луиза жила в Хаммерфорде уже около недели и большинство из этих дней занималась делами – готовилась к похоронам матери, пыталась наладить контакт с Джилл, отмывала успевший запылиться дом. Теперь все дела, кроме сестры, закончились, и она чувствовала себя опустошенной. Одинокой. Неприкаянной.

И тосковала по матери. Когда свободного времени вдруг стало больше уже с самого утра, чувство